C. Ларьков, Ф. Романенко. «Враги народа» за Полярным кругом. Второе издание


С. Ларьков. Челюскинская эпопея – историческая мифология и объективность истории[5] (попытка фрагментарного сравнения)

Челюскинская эпопея – одно из немногих событий советской истории, оставшееся нетронутым её критиками и «ниспровергателями». Она и сейчас воспринимается такой, какой была создана в умах и настроении современников 70 лет назад советской пропагандой. Исторические мифотворцы сумели лишь косвенно использовать её в создании легенды о пароходе «Пижма», якобы шедшем вместе с «Челюскиным» с двумя тысячами заключённых на борту, которых Сталин лично приказал утопить вместе с кораблём (см. статью «Об одном полярном мифе ГУЛАГа» в настоящем сборнике) . Легенда была создана абсолютно безграмотно, что не помешало СМИ насытить юбилейные (к 70-летию «Челюскинской эпопеи» в 2004 году) статьи и телепередачи новомодными теперь «историческими тайнами». Второй лейтмотив юбилея был столь же новомоден: патриотизм («нам есть чем гордиться в своей истории!»).

Между тем «эпопея» продолжает, за очень редким исключением (см., например, статью В.Корякина – [Корякин ]), изучаться и трактоваться как событие изолированное, вырванное из исторического контекста, из многообразия исторических событий того времени в СССР и в мире. Но по прошествии времени, при изменении восприятия советской истории, особенно бросается в глаза та пропагандистская, выходящая за рамки разумного, кампания, развернутая вокруг этого, пусть и неординарного события. Впрочем, удивляла она и современников. Свидетельства этого удивления наших соотечественников, да ещё с критическим оттенком, по понятным причинам вряд ли будут найдены, мнение же иностранцев в свойственном ему ироническом тоне хорошо выразил Бернард Шоу, сказавший послу СССР в Лондоне Ивану Майскому: «Что вы за страна! Полярную трагедию вы превратили в национальное торжество, на роль главного героя ледовой драмы нашли настоящего Деда Мороза с большой бородой. Уверяю Вас, что борода Шмидта завоевала вам тысячи новых друзей» (цит. по  [Волков, c. 505 ]). Это часто цитируемое высказывание обычно трактуется как восхищение, однако достаточно вспомнить исторический фон в СССР начала 1930-х годов, чтобы обратить внимание на оттенок язвительности высказывания известного своим жёлчным юмором писателя. Напомним, что всего два года назад завершился «великий перелом» в деревне – коллективизация, сопровождавшаяся невиданным в человеческой истории насилием, жертвами которого были миллионы. Только в начале того самого 1933-го года, в котором была организована экспедиция «Челюскина», завершился голодомор, унёсший миллионы жизней. Отнюдь не единичными были и политические репрессии, не говоря уже о наказаниях по таким актам, как знаменитый «указ семь восьмых» 1932 года («указ о колосках») (Постановление ЦИК и СНК СССР «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности» от 7 августа 1932 года. Оно было прежде всего направлено на борьбу с миллионами голодавших на юге России и в Украине, против их попыток добыть хоть какое-то пропитание, в том числе собирая оставшиеся на полях после жатвы колоски пшеницы и других зерновых, что и дало народное название этой драконовской мере. – Прим. автора и редактора). 

В стране и в мире росло понимание того, что человеческая жизнь в СССР имеет нулевую цену. Если мнение советских граждан уже мало волновало партийно-государственную верхушку (через четыре года, в разгар террора, самой официально-популярной песней станет «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек!» – слова В.Лебедева-Кумача, музыка И.Дунаевского), то мнение зарубежной общественности и правительств советское руководство всё же волновало – памятно было европейское эмбарго на советский лес, введённое после появления первых сведений о рабском труде заключённых расползшихся по Беломорью Соловецких лагерей. Несомненно, лозунг, под которым шла организация спасения челюскинцев: «Советская родина не оставит в беде своих сыновей и дочерей!», объективно «работал» на опровержение нараставших сомнений в гуманности первого в мире государства рабочих и крестьян. Вряд ли подобная пропагандистская установка была зафиксирована в документах, хотя материалы ЦК партии, связанные с деятельностью комиссии В.В.Куйбышева по спасению челюскинцев, как и документы самой комиссии, насколько известно, в архивах пока не искались и не анализировались. Ироничное «Борода Шмидта завоевала Вам тысячи новых друзей!» отражало реальность: успех беспрецедентной пропагандистской компании.

 
Плакат 1934 г. Худож. П.Соколов-Скаля

Между тем даже весьма поверхностное знакомство с архивными делами, касающимися экспедиции на «Челюскине», более внимательный анализ многочисленных публикаций 1930-х годов о «челюскинской эпопее» и хронологически близких ей событий в Восточной Арктике [Белов; Визе; «Героическая эпопея»; «Дневники „Челюскинцев“»; «Как мы спасали челюскинцев»; «Поход „Челюскина“»; «Славным завоевателям Арктики»; Семёнов; Хмызников, Ширшов ], наконец, получение сведений из архивов некоторых государственных учреждений (Федеральной службы безопасности, Министерства внутренних дел) убеждает в том, что если не тайн, то неясностей и недоговорённостей в этой истории более чем достаточно. Уже сейчас есть возможность обратить внимание на некоторые из этих неточностей и недоговоренностей и наметить пути дальнейшего объективного изучения истории «челюскинской эпопеи».

* * *

Некоторые её черты носят характер исторических анекдотов. Корабль, ставший одним из символов истории СССР, как выясняется, на момент гибели формально не имел права на ношение государственного флага страны. Пароход «Лена», сразу после постройки в Дании переданный недавно созданному Главному управлению Северного морского пути, одновременно со сменой названия на «Челюскин» получил и порт приписки – Владивосток. Однако первым советским портом, куда пришел из Копенгагена «Челюскин», был Ленинград. Именно Ленинградский порт в соответствии с законом выдал кораблю «Временное свидетельство на право плавания под флагом С.С.С.Р.» сроком на шесть месяцев, который истекал 11 января 1934 года. Согласно этому документу, «… до истечения указанного срока пароход должен явиться во Владивостокский порт для выполнения законного порядка регистрации и получения свидетельства на право плавания под флагом С.С.С.Р. В случае неявки судна „Челюскин“ до истечения указанного срока во Владивостокский порт судно лишается права на дальнейшее плавание под флагом С.С.С.Р.» (этот документ хранится в фондах Музея Арктики и Антарктики в Санкт-Петербурге). Значит, 11 января 1934 года капитан В.И.Воронин был обязан спустить советский флаг, ибо теоретически с 12 января ему могло быть предъявлено обвинение по статье 93 Уголовного кодекса – «Подъём на морском торговом судне флага Союза ССР без права на этот флаг по закону» [«Уголовный кодекс…»  ]. Видимо, борьба за жизнь людей и судна напрочь вытеснила из головы капитана вопрос о государственной принадлежности корабля. Во всяком случае, среди сотен радиограмм с «Челюскина» радиограммы с просьбой продлить «Свидетельство» и разрешающей это радиограммы обнаружено не было. Кроме того, выдача такого свидетельства говорит об абсолютной уверенности руководства Главсевморпути и экспедиции в её успехе – уверенности мало обоснованной на стадии подготовки «сквозного плавания Северо-Восточным проходом» (так чаще всего именовалась экспедиция в документах Главсевморпути).

Героизм, сплочённость челюскинцев, понимание ими своей миссии стали общими местами, даже банальностями в челюскинской истории. Теперь практически не упоминается резкий конфликт, возникший в ледовом лагере в первые дни его существования, когда большая часть оказавшихся в экстремальной ситуации сугубо сухопутных людей, с Арктикой совершенно не знакомых, прежде всего – строителей, стали настаивать на походе к материку. Видимо, конфликт достиг столь острой формы, что Отто Юльевичу Шмидту пришлось взять в руки винтовку и пригрозить пустить пулю в того, кто сделает попытку покинуть лагерь. Потом уже, когда все более или менее успокоились, удалось, проведя расчёты такого похода, убедить людей в его нецелесообразности. Тем не менее, первое заседание бюро партийной ячейки экспедиции после катастрофы было посвящено обсуждению «угнетённого состояния» членов экспедиции и способов его преодоления – «личным примером коммунистов» и контролем настроения в каждой палатке и в бараке «партийными информаторами» (в наше время их бы сгоряча назвали «стукачами»).

 
Заседание бюро ячейки ВКП(б) в «Лагере Шмидта». Рис. Ф.Решетникова [«Поход „Челюскина“», т. 2 ]

Среди «Анкет награждённых» (а заполняли их челюскинцы «задним числом», на другой день после церемонии награждения в Кремле), после некоторых усилий обнаруженных в фондах наградного сектора ЦИК в Государственном архиве РФ, есть и анкета плотника Фёдора Скворцова. В поезде по дороге в Москву он подает в партячейку «Челюскина» заявление о приёме в партию, написанное соответствующим участнику героического события языком: «Я окончательно понял, что такое партия и как она руководит», и решением бюро ячейки рекомендован в кандидаты по высокой 2-й категории, как и секретарь комсомольской ячейки Погосов (в те времена категории для кандидатов определяли срок кандидатского стажа и, следовательно, очерёдность приёма в партию, в определённой степени – уровень политического доверия кандидату) [Семёнов ]. И вот один из лучших, надо полагать, челюскинцев в графе анкеты «Место работы и должность» пишет буквально следующее: «В экспедиции на „Челюскине“ (для постройки дачи Врангеля)». Честно говоря, неясно, как трактовать такую запись: то ли некоторые челюскинцы более чем смутно представляли себе цели экспедиции, то ли 28-летний ивановский крестьянин обладал незаурядным, но и весьма рискованным чувством юмора. Совсем по-другому тогда прочитывается и фраза из его заявления. Во всяком случае, этот маленький мазок несколько изменяет оттенки в групповом портрете челюскинцев.

 
Протокол заседания бюро ВКП(б) экспедиции Северо-Восточного прохода на л/п «Челюскин» 18 февраля 1934 г. – 1-я страница [«Поход „Челюскина“», т.2 ]

* * *

В последнее время часто ставится вопрос о пригодности «Челюскина» для плавания в тяжёлых условиях Арктики. Известно мнение капитана «Челюскина» В.И.Воронина о непригодности судна для таких плаваний, столь категоричное, что он даже отказывался принять командование над ним и стал капитаном «Челюскина» лишь в результате нехитрой, но и – этически сомнительной интриги руководителя экспедиции О.Ю.Шмидта, который уже прошёл с Ворониным Северный морской путь на «Сибирякове» в 1932 году и, конечно, хотел видеть на мостике самого опытного в то время полярного капитана (Воронин согласился провести корабль только до Мурманска, поверив обещанию Шмидта найти ему замену, чего Шмидт даже не пытался сделать [«Пароход не подходил…»  ]). Однако сколько-нибудь квалифицированной оценки пригодности «Челюскина» до сих пор не сделано. Между тем среди архивных дел экспедиции хранится «Акт приёмки парохода», составленный 17 июля 1933 года, когда «Челюскин» уже вышел из Ленинграда в Мурманск. Он содержит 66 замечаний по доводке корабля (корпус и такелаж) и 70 замечаний – по машине. Разумеется, необходима профессиональная экспертиза инженеров-кораблестроителей серьёзности выявленных недоделок и брака, оценка возможности их устранения во время плавания. Любопытна и разная классификация типа судна «Челюскина» в официальных изданиях (энциклопедиях) разных лет, хотя нигде он не именуется ледоколом, как его упорно называют многие нынешние журналисты, однако – вслед за первыми руководителями Севморпути. В 1-м издании БСЭ (её главным редактором был О.Ю.Шмидт, том вышел в свет в январе 1934 года) о «Челюскине» говорится как о пароходе, построенном в Дании по заказу Морфлота СССР специально для обслуживания Чукотско-Анадырского побережья, т. е. для районов со сложной ледовой обстановкой. Во 2-м издании 1957 года о «Челюскине» подчёркнуто говорится как о пароходе неледокольного типа, а в 3-м, 1978 года – как просто о пароходе. Просто как о пароходе говорится о «Челюскине» в «Краткой географической энциклопедии» 1964 года и в «Советском Энциклопедическом словаре» 1983 года. Однако в начале 1935 года О.Ю.Шмидт не только продолжал называть «Челюскин» «полуледокольным пароходом», но и сообщил делегатам Всесоюзного съезда советов о том, что партия и правительство ответили на гибель «Челюскина» строительством двух пароходов той же конструкции [«Известия»  ]. Если это так, то трагедия его гибели и мнения специалистов были попросту проигнорированы.

* * *

Как не удивительно, пришлось столкнуться с тем, что каноническая цифра – 104 «героя-челюскинца» – неверна. В том же 1-м издании БСЭ указана цифра 176 человек, «в т. ч. 51 член экипажа, остальные – научный и корреспондентский состав, смена зимовщиков для острова Врангеля и обслуживающий персонал». Однако Воронин в «Рейсовом донесении» [«Пароход не подходил…»  ], а за ним и все последующие публикации, говорят о наличии на борту при выходе из Мурманска 111-ти человек: «52 члена команды, 29 человек экспедиционного состава, 29 человек зимовщиков и плотников для острова Врангеля и девочка Алла (Буйко)». Как видим, разночтения в численности команды практически нет, а вот разница в количестве экспедиционных работников и зимовщиков – 66 человек. При изучении документов экспедиции, хранящихся в Российском Государственном архиве экономики в фонде Главсевморпути (фонд 9570, оп. 2, всего 12 дел) обнаружилось, что общего списка членов экспедиции, зимовщиков и строителей на стадии её подготовки попросту не существовало, есть бессистемный набор списков, предложений, решений. Видимо, делопроизводство в молодом ещё Управлении не было отлажено, а в БСЭ указано планировавшееся на какой-то стадии подготовки рейса количество экспедиционного состава, явно завышенное, ибо для такого количества людей на «Челюскине» попросту не было места.

В первые часы плавания количество челюскинцев могло бы увеличиться на одного человека, когда в трюме был обнаружен проникший на корабль «заяц» – Алексей Субботин, молодой романтик, рвавшийся в Арктику, но его на первом же встречном корабле («Аркосе») отправили обратно в Мурманск (не он ли стал прообразом шутника Молибоги в блестящем исполнении П.Алейникова в вышедшем в 1936 году фильме «Семеро смелых», окончательно утвердившим в массовом сознании героико-романтический образ советских полярников?). Вскоре с «Красина» на «Челюскин» перешёл судовой инженер П.Расс, потом родилась Карина Васильева и количество челюскинцев возросло до 113 человек. У острова Колючин восемь человек по разным причинам покинули «Челюскин»: кто-то спешил вернуться на учебу в институт; известный поэт, автор нашумевшей «Улялаевщины» Илья Сельвинский променял будущий орден Красной Звезды на участие в конкурсе, куда он повез свою пьесу «Новый класс». Покинул «Челюскин» и будущий заслуженный деятель искусств РСФСР кинооператор Марк Трояновский, тем не менее подключившийся в Москве к своему помощнику, оставшемуся на «Челюскине» Аркадию Шафрану, в создании фильма о челюскинской эпопее. Таким образом, к началу дрейфа на «Челюскине» было 105 человек, в том числе двое детей.

Естественно, что Постановление ЦИК СССР от 20 апреля 1934 года «О награждении орденом Красной Звезды участников полярного похода „Челюскина“ в 1933–1934 гг.» (опубликовано в главных советских газетах 21 апреля) должно включать 103 фамилии, т. е. всех, кроме детей, в том числе погибшего Б.Могилевича. Тем не менее в постановлении их 104, под номером 75 – «Шульман И.П. – студент-исследователь». Нигде больше ни в документах, ни в публикациях, в том числе в списке челюскинцев в 1-м томе известной книги «Поход „Челюскина“» 1934 года издания, этот человек не упоминается. Нет его анкеты и среди анкет награждённых участников экспедиции. Нами даже был запрошен Центральный архив ФСБ, сообщивший, однако, что «в списках личного состава ОГПУ 1933–1934 гг. Шульман И.П. не значится». Лишь при полистном изучении 300-страничного архивного дела удалось обнаружить четвертушку серой бумаги, но с типографской «шапкой» Президиума Центрального Исполнительного Комитета с текстом: «Выписка из протокола № 13 заседания Президиума ЦИК СССР от 31 июля 1935 г. (т. е. через 15 месяцев после Постановления о награждении и 13 месяцев после самого награждения – Прим. авт.) . Об исключении из списка награждённых орденом Красной Звезды участников полярной экспедиции на „Челюскине“ тов. Шульмана. // Исключить тов. Шульмана как ошибочно включённого в этот список. Подпись: Секретарь ЦИК Акулов». Документ этот был адресован О.Ю.Шмидту. Кто такой был И.П.Шульман и в результате какой и чьей «ошибки» он попал в список, так и осталось загадкой.

Одно из постановлений ЦИК: «О возведении монумента в память полярного похода „Челюскина“» от того же 20 апреля 1934 года так до сих пор и не выполнено. Монумент решено было воздвигнуть в Москве, в Правительственную комиссию по разработке проекта вошли Куйбышев, Енукидзе и Булганин. Куйбышев вскоре умер естественной смертью, Енукидзе – насильственной, а проживший ещё 40 лет Булганин, даже став Председателем Совета Министров СССР, так и не удосужился исполнить задание высшего органа власти. Единственным памятником эпопее был просуществовавший несколько месяцев макет «Лагеря челюскинцев» на площади перед Казанским собором в Ленинграде.

* * *

Если вернуться к тезису о необходимости рассмотрения челюскинской истории на фоне происходивших в стране процессов, невольно должен возникнуть вопрос: были ли в составе экспедиции люди, так или иначе затронутые уже политическими репрессиями? Этот вопрос стал особенно актуален в связи с возникновением истории злополучной «Пижмы», которой не было, но, предполагая хотя бы минимальную добросовестность мифотворцев, могли же быть заключённые и на самом «Челюскине», вероятнее всего – строители. Как раз в это время ГУЛАГ стал расползаться по стране, прежде всего – по её северным окраинам, и если была Вайгачская экспедиция ОГПУ (Вайгачлаг), то почему не предположить, что начинался и Врангельлаг? Должен признаться, что на первых этапах розысков были основания думать, что так оно и есть и «Челюскин» стал очередным кораблём-«зековозом». Однако, к счастью, эта версия не получила дальнейшего развития. Все приводимые ниже сведения излагаются по материалам архивов ФСБ и МВД, полученным НИПЦ «Мемориал», с привлечением материалов архивных дел, связанных с экспедицией «Челюскина», в фонде Управления Главсевморпути, архива наградного сектора ЦИК СССР в Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ, фонд 3316), материалов архива НИПЦ «Мемориал», и, естественно, опубликованных материалов. Мы, разумеется, оставляем в стороне как нерешаемый пока вопрос о том, были ли на «Челюскине» тайные сотрудники ОГПУ.

К моменту отплытия на борту «Челюскина» было три человека, в разной степени затронутые развёртывающимися политическими репрессиями. Хорошо известный, доживший почти до наших дней, инженер Ибраим Гафурович Факидов происходил из зажиточной крымско-татарской семьи из Алушты. Он рано лишился отца, только 16-ти лет, в 1922 году выучился грамоте. Через четыре года он порывает с семьёй, едва не попадает в консерваторию по комсомольской разнарядке, но становится физиком. Свои детские годы он провел под надзором старшего (на 6 лет) брата Ибриша. В январе 1929 года Ибриш Гафур Факидов арестован по обвинению «в членстве в буржуазно-националистической контрреволюционной организации и призывах к восстанию против Советской власти». Постановлением Особого совещания ОГПУ от 5 июля 1929 года по трём пунктам 58-й статьи приговорён к высылке в Сибирь сроком на три года. Надо ли говорить о том, что через пять лет по этим пунктам этой статьи однозначно выносился расстрельный приговор? Знал ли младший брат о судьбе старшего, теперь уже вряд ли можно выяснить. Тремя годами высылки в Сибирь дело не обошлось, ибо Ибриш освободился из мест лишения свободы только в мае 1958 (!) года. Было ли это сплошное 29-летнее заключение, были ли в нём перерывы, какие обвинения и когда ему предъявлялись, выяснить не удалось. Челюскинца же Факидова, ставшего «оборонным физиком», трагический для крымских татар 1944 год застал в Свердловске, и его, одного из немногих представителей этого народа, не коснулась депортация и последующая трагическая судьба.

Заместителями начальника экспедиции О.Ю.Шмидта во всех материалах по подготовке экспедиции значатся И.Л.Баевский и И.А.Копусов. Фамилия заместителя Шмидта по политчасти, Алексея Николаевича Боброва, значит – первого заместителя (что и было зафиксировано фактом его назначения начальником вместо заболевшего и вывезенного Отто Юльевича; впрочем, пробыл он им, как известно, всего два дня, после чего командовать раскиданными по всей Чукотке челюскинцами стало невозможно, да и сам Бобров заболел), появилась в последние дни перед отплытием. Зачем к О.Ю.Шмидту, коммунисту с 15-летним стажем, советскому учёному новой формации, в помощь которому был назначен практически освобожденный парторг Владимир Задоров, числившийся то ли кочегаром, то ли машинистом, было приставлять замполита, совершенно непонятно. Шмидт был знаком с Бобровым с 1919-го года, со времён совместной работы в Наркомате продовольствия. Не исключено, как станет ясно из последующего, что скорее Боброва послали под надзор Шмидта и Задорова. Уроженец г. Осташкова Тверской губернии (в изданиях о «Челюскине» он назван уроженцем Ленинграда), учился, но не закончил гимназию, в Санкт-Петербурге. В 19-летнем возрасте, в 1905 году в Нижнем Новгороде Бобров вступает в РСДРП(б) (по другим данным – в 1909 году в эмиграции), состоит в подпольной военной организации (значит – участвует в «эксах», сейчас бы его назвали «террористом»), эмигрирует – типичная жизнь профессионального революционера! Правда, в материалах архива ФСБ есть сведения о перерыве партийного стажа в 1913–1917 годах, т. е. со времени возвращения из эмиграции до революции. В своей «Анкете награждённого» Бобров образование указывает как незаконченное высшее, специальность – экономист, а вместо производственного стажа немудряще указывает – «профпартработа», стажа, очевидно, не имеющая. Из его биографии в газете «Правда» [«Правда»  ]: «Партия поручает Боброву самую разнообразную работу: он – председатель Орловского губисполкома, советник советского посольства в Персии, зав. иностранным отделом Наркомпути, зам. председателя Всесоюзного объединения „Союзсельмаш“».

5 января 1931 года А.Н.Бобров был арестован ОГПУ «по обвинению в совершении преступления, предусмотренного пунктом 13 статьи 58 УК», а через месяц по тому же обвинению арестована и его жена Елизавета Ивановна. Нечасто встречающийся 13-й пункт гласит: «Активные действия или активная борьба против рабочего класса и революционного движения, проявленные на ответственной или секретной (агентура) должности при царском строе или у контрреволюционных правительств в период гражданской войны влекут за собой меры социальной защиты вплоть до расстрела» [«Уголовный кодекс»  ]. Детали обвинения, несмотря на нашу просьбу, ФСБ не сообщила. Однако решением коллегии ОГПУ сначала, 4 декабря 1931 года, после 10-месячного заключения в ленинградском «Большом доме», освобождена Елизавета Ивановна, а еще через три с половиной месяца, 17 марта 1932 года, и сам Алексей Николаевич. Обоснования освобождения в архивной справке ФСБ не приводится. Через год с небольшим несостоявшийся «враг народа» назначается в очень важную, пропагандистски ориентированную экспедицию комиссаром. И вот на первом заседании партячейки после гибели корабля О.Ю.Шмидт «с большой гордостью отмечает величайшую организованность, дисциплину, выдержку и мужество, проявленные всем челюскинским коллективом в момент катастрофы. Очень разнородный по своему составу коллектив челюскинцев тем не менее показал себя единым и сплочённым в ответственейший момент экспедиции. Эти блестящие качества челюскинского коллектива в целом – результат семимесячной политической работы, планомерно проводимой во время похода ячейкой ВКП(б), судкомом и прочими общественными организациями челюскинцев. Много сил отдал этой работе А.Н.Бобров», – то есть начальник экспедиции в духе и на языке времени отдаёт положенную дань своему комиссару, а комиссар потом поделился опытом в статье «Воспитание боевого коллектива» [«Поход „Челюскина“», т. 2 ].

 
А.Н.Бобров. С акварели худож. В.Сварога [«Поход „Челюскина“», т.1 ]

Между тем в Москве что-то происходило. В деле № 650 фонда Главсевморпути в РГАЭ обнаружилась датированная 24 января 1934 года радиограмма, резко отличающаяся по адресату и содержанию от остальных: «Москва Кремль Михаилу Ивановичу Калинину // Взволнован сообщением из дома тчк Не рецидив ли болезни 1930 года Убедительно прошу выяснить зпт телеграфировать п/х Челюскин Бобров». На бланке телеграммы надпись чернилами, без подписи: «Семья с телеграммой ознакомлена 26.I.34 г. Ответ послан, согласован с семьёй». Совершенно очевидно, что к председателю ЦИКа его старый партийный товарищ обращается не по медицинскому вопросу, речь явно идет о каких-то делах, окончившихся арестом Алексея Николаевича. Каким образом дошли известия о неприятностях до Боброва, как сообщили ему о них радисты Кренкель или Иванов – непонятно, но телеграмму Калинину Кренкель от второго человека в экспедиции вынужден был принять. 27 января на «Челюскин» поступает ответная радиограмма: «Семья крайне удивлена телеграммой на имя Калинина тчк Дома все здоровы шлют привет тчк (и почти умоляюще – авт.)  Дальнейшем радируйте через наши рации тчк Главсевморпуть Фёдоров» (Н.Ф.Фёдоров – заведующий секретариатом ГУСМП. – авт.) . Тут открываются большие просторы для фантазии, например, о том, в частности, сколько было радиостанций на «Челюскине», не было ли кроме судовой и предназначенной для зимовки, ещё одной, своеобразной «вертушки». Участие в челюскинской эпопее чуть не закончилось для Боброва трагедией: уэленский врач Леонтьев практически в последний час спас его от смерти от перитонита, ставшего результатом банального аппендицита.

 
Д.И.Березин. Фотография [«Поход „Челюскина“», т.2 ]

Обнаружился и ещё один любопытный документ. Это подписанное секретарем начальника Главсевморпути Мухановым (он, кстати, покинул «Челюскин» у острова Колючин) удостоверение: «Выдано Главным Управлением Северного морского пути при СНК СССР т. Бобровой Е.И. в том, что она действительно является женой Заместителя Начальника Экспедиции п/х „Челюскин“ А.Н.Боброва и направляется из Москвы во Владивосток для встречи мужа. Просьба ко всем партийным, профессиональным и общественным организациям оказывать т. Бобровой всяческое содействие». Такой привилегии была удостоена лишь семья Бобровых, во всяком случае, других подобных документов не обнаружено.

Совершенно удивительна, даже фантастична судьба ещё одного челюскинца, печника из бригады строителей, Дмитрия Ильича Березина. На борт «Челюскина» он поднялся осуждённым на 10 лет заключения с конфискацией имущества по обвинению в преступлениях, предусмотренных пунктом 7 статьи 58-й УК – «Подрыв государственной промышленности, транспорта, торговли, денежного обращения или кредитной системы, совершённый в контрреволюционных целях» [«Уголовный кодекс…»  ], в чекистском просторечии – «вредительство». Предыстория этого обвинения, половины слов из которого 38-летний крестьянин из глухого восточного угла Новгородской (тогда – Ленинградской) области вряд ли понимал, такова. В октябре 1932-го Дмитрий Березин, более двух лет (1918–1920) провоевавший в Красной Армии, числился крестьянином-единоличником. Он, неимоверным трудом кормившийся с семьей от нескольких десятин бедной, очищенной от мокрых лесов земли, как мог сопротивлялся вступлению в колхоз, крестьянским чутьём чувствуя, что ничего хорошего это не принесёт. Доламывавшее за партией «великий перелом» Объединённое Главное Политическое Управление 24 октября в затерянной в лесах деревеньке Гусево арестовывает Дмитрия Березина и предъявляет ему обвинение в том, что «он состоял в контрреволюционной группировке, которая систематически вела разлагательную работу в колхозе, агитировала против проводимых мероприятий… сорвала весенний сев… организованно расхитили колхозную рожь» (стиль документа. – авт.) . В конце ноября 1932 года Березин с «подельниками» привезен в Ленинград, на Детскосельский (в прошлом – Царскосельский, ныне – Витебский) вокзал, где он… бежит из-под стражи и 3 декабря объявлен в розыск. Через 20 дней Тройка Полномочного представительства ОГПУ в Ленинградском военном округе рассматривает дело Березина и принимает упомянутое решение. Статья 82 УК («Побег арестованного из-под стражи») в приговоре не фигурирует, и можно подумать, что арестованный ждёт своей участи в «Крестах» или на Литейном проспекте, где недавно разместилось Ленинградское ГПУ. Он, однако, на свободе, наверное, где-то близко от дома и, возможно, с опушки леса наблюдает, как местные милиционеры в северную российскую зиму оставляют в пустой избе и с пустыми хлевами его жену Устинью с четырьмя сыновьями на руках, старшему из которых – двенадцать, а младший – десятимесячный сосунок. Паспортов у крестьян тогда не было, и Дмитрию Ильичу удалось, наверное, с помощью односельчан и родственников «выправить» какую-то справку и вместе с 20-летним братом Михаилом, тоже печником, завербоваться, как тогда говорили, «на Север» и так оказаться на «Челюскине». Наверное, братья не менее чем за год рассчитывали подзаработать на восстановление разорённого хозяйства, а Дмитрий – отсидеться подальше от оперов ГПУ – авось, забудут. В одном из архивных дел экспедиции хранится «Список рабочих и ИТР, находящихся на пароходе „Челюскин“, семьям которых полагается красноармейский паёк». Список составлен 2 октября 1933 года, когда «Челюскин» стоял у острова Колючин. В списке и неженатый Михаил, и отец четырёх детей Дмитрий указывают, что иждивенцев они не имеют, а в графе «Адрес иждивенцев», естественно, прочерк. Осторожность явно не лишняя, хотя паёк голодающей семье Дмитрия не помешал бы, но тут бы и выяснилось, что он – «государственный преступник».

В остальном же Дмитрий Березин вёл себя в плавании и дрейфе весьма активно. Бригаду строителей решено было «образовать» (в ней были даже неграмотные), и комиссар экспедиции Бобров отмечает: «Особенно выделялся в учёбе и работе печник Дмитрий Ильич Березин. Начал он обучаться с азов, но в скором времени перегнал своих товарищей. Березин <…> заинтересовался литературной деятельностью и часто обращался к нашим писателям и журналистам за указаниями, как описывать события. На льдине его дневник случайно попал к Баевскому, и он поместил в нашей стенгазете ряд очерков Дмитрия Ильича, написанных очень живо, красочно и интересно» [«Поход „Челюскина“», т. 2, с. 112 ]. Дмитрий Березин был активным сторонником похода к материку, но подчинился решению начальства ждать самолёты.

Имя объявленного в розыск противника линии партии на селе появилось в газетах и в передачах радио вместе с именами других челюскинцев не позже декабря 1933 года. Видимо, оперативники ОГПУ не сразу связали это имя с именем беглого арестанта, а, связав, долго ничего не предпринимали, очевидно, надеясь, что «само рассосётся». Не рассосалось, и 9 июня 1934 года, когда поезд с челюскинцами уже ехал с торжеством по стране, новгородский оперсектор ОГПУ посылает в Москву извещение о том, что Д.И.Березин ещё 17 месяцев назад объявлен в розыск. Задача перед чекистами стояла непростая: арестовывать беглеца, как того требует закон, или нет? Если арестовывать, то где? – не на Красной же площади, из рук «всесоюзного старосты»? А прекратить дело – значит признать, что враг народа и народный герой – одно и то же? Решение, судя по всему, было принято по-своему мудрое – не обращать внимания. Никаких документов о прекращении уголовного дела, об отмене решения Тройки в архивном деле Д.И.Березина в Новгородском УФСБ нет: сразу за «Извещением» 1934 года подшито «Заключение Прокуратуры Новгородской области от 10 октября 1989 года о реабилитации Березина Д.И.». Отрывок из дневника Дмитрия Ильича был опубликован в 1-м томе «Похода „Челюскина“». Крестьянски предприимчивые братья Березины, внезапно превратившиеся из беглого арестанта и его пособника в редких для тех времён орденоносцев, где-то по дороге из Ванкарема в Москву с кем-то очень влиятельным поговорили о том, что хотят изменить свою жизнь – Дмитрия Ильича высоко ценили и комиссар экспедиции Бобров, и заместитель её начальника Баевский. Результатом стало то, что уже в июне 1934 года жители захолустной новгородской деревеньки указывают свои новые домашние адреса – ленинградские, и служебный – ул. Халтурина, 15, т. е. адрес Ленинградского Управления ГУСМП. НКВД, видимо, решило забыть о Березиных накрепко – их минует и «кировская чистка» Ленинграда 1935-го года, и повальные ленинградские аресты 1937–1938 годов. Более того, в семье Дмитрия Ильича в 1937 году появляется пятый сын, в 1939-м – шестой. В 1941 году семья живёт уже в престижном, как бы сейчас сказали, районе на улице Чайковского у Таврического дворца, её глава работает на одном из ленинградских заводов. В августе 1941 года, за несколько дней до начала блокады Ленинграда, Дмитрию Ильичу удаётся отправить семью в родное Гусево. Сам он остаётся при заводе на казарменном положении. В первую блокадную зиму дом разбомбило, а сам Дмитрий Ильич либо умер от голода, либо погиб под бомбами. Все попытки семьи выяснить обстоятельства его смерти были безуспешны. В 2002 году в живых оставались два сына челюскинца Дмитрия Березина, человека с редкой судьбой. Анатолий Дмитриевич, которому в момент ареста отца не было и года, живет в Гусево, самый младший, Борис Дмитриевич – в Санкт-Петербурге. Брат Дмитрия Ильича Михаил умер в Узбекистане в 1950 году, не дожив и до 40 лет (об истории Д.И.Березина более подробно – [«30 октября», 2002 ].

Как видно, состав экспедиции на «Челюскине» был слепком с тогдашнего советского общества, так как в то время у любого жителя СССР кто-то из знакомых и родственников или уже «отсидел», либо «сидел», либо, как будет видно дальше, – «ещё сядет».

* * *

В.Корякин впервые, пожалуй, обратил внимание на причинную связь обстоятельств попадания «Челюскина» в роковой дрейф и событиями, разворачивавшимися осенью 1933 года с судами двух особых экспедиций для нужд треста «Дальстрой» НКВД и Северо-Восточных (Колымских) лагерей. Суда сопровождал ледорез «Литке», на помощь которого при осложнении ситуации рассчитывали инициаторы экспедиции на «Челюскине». Суда Северо-Восточной полярной экспедиции Наркомвода в 1932 году под проводкой «Литке» с трудом дошли до бухты Амбарчик, доставив туда заключённых для строительства перевалочного порта и грузы для колымских приисков Дальстроя. В Амбарчике они встретились с «Сибиряковым», который привёл из Тикси на Колыму два речных парохода и несколько барж для того же Дальстроя. Суда экспедиции вынуждены были встать на зимовку в 150-ти милях от Амбарчика, в Чаунской губе, при этом «Литке» уже имел повреждения [Белов ].

В 1933 году к шести судам этой экспедиции присоединились четыре судна Колымской особой экспедиции, которых от Берингова пролива до Амбарчика вёл всё тот же «Литке». Они доставили новые грузы и новых заключённых и порознь, по мере разгрузки, уходили на восток. Впервые в истории полярного судоходства в восточном секторе Арктики находилось столько судов, а помочь им мог только ледорез, что он и делал, получая всё новые повреждения. В эти же дни здесь же идет на восток «Челюскин» и В.Воронин фиксирует в «Рейсовом донесении» [«Пароход не подходил…»  ] визуальные и радиоконтакты с судами экспедиций. 8 сентября от «Литке» становится известно о положении судов к западу и востоку от пролива Лонга, перспективах их проводки и состоянии ледореза. 13 сентября «Челюскин» проходит мимо стоящих на бункеровке с «Севера» у острова Шелаурова изба «Анадыря» и «Хабаровска». Из обмена радиограммами с «Литке», ведущим три судна особых экспедиций в ста милях восточнее, у мыса Шелагского, Воронин первым на борту «Челюскина» понимает, что на помощь «Литке» рассчитывать не приходится. Вскоре отставшие «Хабаровск», «Анадырь» и «Север» были остановлены льдами у мыса Биллингса. Их положение усугублялось тем, что на «Хабаровске» и «Анадыре» было 168 пассажиров, причём большая часть числилась в документах «пассажирами Дальстроя», т. е. были вывозимыми из Амбарчика заключёнными. И совсем уж критическим положение делало то, что более половины пассажиров были больны цингой, а на кораблях не было, в отличие от «Челюскина», запасов продовольствия и тёплой одежды. «Литке» по распоряжению начальника Колымской особой экспедиции Д.Н.Сергиевского предпринял неимоверные усилия, чтобы пробиться к трём кораблям, но вынужден был отступить, сам чудом выскочив из ледовой западни у острова Колючин. Результатами были потеря лопасти винта, серьёзное повреждение руля и течи в корпусе. Руководитель экспедиции на «Литке» А.П.Бочек и капитан ледореза Н.М.Николаев вынуждены были ответить отказом на просьбу «Челюскина» о помощи.

Кое-как залатав пробоины и, насколько это было возможно не в заводских условиях поправив руль, «Литке» через две недели сам предложил помощь дрейфовавшему у Берингова пролива «Челюскину», но на этот раз от неё самонадеянно отказался Шмидт. Характерно, что обо всех этих перипетиях Воронин пишет очень глухо, что, скорее всего, является косвенным свидетельством конфликта капитана с начальником экспедиции. Через 20 дней, когда «Челюскина» унесло в Чукотское море и надежды на самостоятельный выход из дрейфа рухнули, «Литке» в начавшуюся уже арктическую зиму 12 ноября отчаянно вышел из бухты Провидения в Чукотское море и пытался пробиться к «Челюскину» от мыса Хоп на аляскинском берегу. Корабли разделяло 50 километров довольно тяжёлых, но для исправного ледореза всё же, наверное, преодолимых льдов. Но вошедший в них «Литке» обновляет старые и получает новые повреждения, ежеминутно рискуя попасть в ледовый плен. А на его борту – двухнедельный запас продовольствия, почти пустые угольные ямы, и в какой-то момент Бочек даже предлагает Николаеву выбросить корабль на берег Аляски – хотя бы люди спасутся. А.П.Бочек подробно описывает перипетии этого похода в своём докладе наркому водного транспорта Н.М.Янсону [Бочек ]. В этот момент ледорез официально подчиняют Шмидту, но знаменитое решение отпустить «Литке» было для руководства челюскинской экспедиции вынужденным, другое решение было бы не только нарушением всех морских законов, но и попросту преступлением. Это хорошо понимал Воронин, бросивший на созванном Шмидтом «челюскинском совете»: «Вредно в такой момент митинги да судовые советы создавать. Это ширма, которой себя хотят загородить». Интересна реакция Шмидта: «… мы не можем их (руководителей экспедиции на „Челюскине“, то есть себя – авт.)  за это винить: человеческий материал на „Литке“ просто устал, износился за зимовку». Партийный язык тридцатых годов, но с какой лёгкостью и естественностью пользуется им учёный, интеллигент советского образца! И далее: «Я думаю, товарищи, что при таком состоянии экипажа (не корабля, а – экипажа! – авт.)  „Литке“ не сможет нас выколоть из льдины…» [«Поход „Челюскина“», т. 1, сс. 170, 172 ]. Руководитель экспедиции явно старается переложить ответственность за предстоящий дрейф «Челюскина» и его последствия с себя на экипаж и командование «Литке».

Несомненно, или уж во всяком случае очень вероятно, что не будь отчаянных попыток ледореза пробиться к судам дальстроевских экспедиций, могло и не быть «героической эпопеи», первых Героев Советского Союза и одной из самых ярких советских пропагандистских кампаний. (Подробнее о дальстроевских экспедициях и связи с ними «челюскинской эпопеи» см. статью «Законвоированные зимовщики» в настоящем сборнике). 

* * *

Лагерь Шмидта – понятие географическое и бытовое – быстро был превращён в понятие советско-идеологическое, которое подавалось как пример коллектива советских, именно – советских, людей, под руководством вождя преодолевающих невиданные трудности, побеждающих враждебные силы (в данном случае – природные). В таком виде миф о геройстве советских людей (сейчас их стыдливо называют «нашими соотечественниками») законсервировался в сознании тех сравнительно немногих россиян, кто хоть что-то слышал о «челюскинской эпопее». Выше мы уже писали о назревавшем в лагере бунте, в зародыше пресечённом Шмидтом, о «борьбе» с угнетённым состоянием людей личным примером коммунистов, о системе партийных «информаторов» для отслеживания настроения людей. Были ещё товарищеские суды (о них есть упоминания в литературе, однако подробности разыскать не удалось ни в публикациях, ни в архивах), партийные собрания, стенгазета, кружок диамата, планы лекций на самые невообразимые темы… С умилением, близким к кретинизму, повторяется история о том, как Кренкель сомневался, сможет ли он позвать к рации Шмидта – ибо он «читает лекцию по диалектическому материализму» – когда на связь с терпящей бедствие экспедицией впервые (! – авт.)  вышел уполномоченный правительственной комиссии по её спасению Г.Ушаков [«Поход „Челюскина“», т. 2 ]. Явно прослеживается и весьма жёсткое расслоение челюскинского коллектива по социальному и профессиональным признакам. Резко отличной от других была группа строителей, малообразованных деревенских мужиков, поехавших в Арктику «за длинным рублём», чуждых романтическому энтузиазму экспедиционной молодёжи. Явно несколько особняком держалась и команда парохода, по морским правилам продолжавшая подчиняться только капитану, которого она явно высоко чтила. Ещё во время дрейфа судна она со скандалом «уплотнилась» в своих тёплых каютах, когда в часть из них было решено заселить мёрзнущий экспедиционный состав. В общем, клубок человеческих, корпоративных и служебных взаимоотношений в лагере Шмидта был сложно и туго запутан и распутать или разрубить его мог только очень сильный руководитель, главенство которого было признано – добровольно или вынужденно – всеми группами.

Таким руководителем, несомненно, и был О.Ю.Шмидт, сумевший создать дееспособный, работающий коллектив. Конечно, удалось ему это сделать при активной помощи опытных полярников и моряков, подававших своим поведением и работой пример борьбы за спасение. А заседания партячейки, собрания, митинги и лекции – весь этот антураж если и делал коллективную борьбу за спасение более действенной, то вряд ли на основе советской идеологии. Характерно, кстати, что во всех изданных вскоре после «эпопеи» книгах почти не упоминается проходивший в январе-феврале 1934 года «Съезд победителей» – XVII-й съезд партии, что совершенно удивительно на фоне того, что и как писалось о следующем съезде в литературе о дрейфе «Г.Седова» и о станции «Северный полюс». То ли времена были другие, то ли Лев Мехлис (не сам, конечно), курировавший от газеты «Правда» и ЦК «челюскинские» издания, решил не готовить на пропагандистской кухне блюдо из смеси героической эпопеи и съезда с сомнительным результатом (вспомним последовавшее вскоре убийство Кирова и уничтожение почти всех делегатов-«победителей»). Всё же в основе сплочённости людей на льдине был обычный человеческий инстинкт самосохранения и осознание ими того факта, что спасение зависит от них самих, от их общей работы. Такая «сознательность» была бы свойственна людям любой национальности и любого социального положения и зависела бы только от их понимания общности задач и общности усилий. Что, окажись на льдине сто норвежцев или сто англичан, они вели бы себя по-другому? Думать так нет никаких оснований! Так же срубали бы очередную гряду торосов, перегородивших очередной аэродром, так же рисовали бы карикатуры и писали язвительно-дружеские стихи (не называя это стенгазетой), так же «травили» бы житейские истории, не называя эти байки «лекциями», так же разыгрывали бы друг друга. Наверное, так же уважали бы своего «босса», но после спасения воздержались от непомерного его восхваления в воспоминаниях, да и сам «босс» вряд ли бы с этим согласился. Другое дело – в СССР (да еще в Германии), где именно в эти годы окончательно формировался культ вождя государства. Здесь можно было и нужно было воспитывать у людей поклонение вождям разных (пока!) рангов, приписывая им все заслуги, и переходить при этом и рамки приличия, и рамки разумного. Увы, описания «эпопеи» и роли в ней Шмидта носят все следы этой болезни советского общества первой половины 1930-х годов.

Сам О.Ю.Шмидт, уловив веяния эпохи, уже через год после «эпопеи» расставил нужные акценты. Выступая на VII-м Всесоюзном съезде советов СССР в конце января 1935 года, он говорил: «Недавняя эпопея „Челюскина“ показала всему миру что за страна – Страна Советов, что за страна – Союз, которым руководит коммунистическая партия во главе с товарищем Сталиным. Стойкость коллектива челюскинцев, изумительные подвиги героев-лётчиков – всё это возможно только в нашей стране. Я могу прямо сказать …, что мы в тяжёлых условиях лагеря не выдержали бы, если бы за нами не было Страны Советов, если бы мы не знали, что наше правительство не оставит своих граждан, попавших в беду …. Мы не могли бы выдержать, если бы у нас не было … спайки вокруг высокоавторитетной коммунистической партии, если бы мы не знали, что товарищ Сталин лично даёт указания о нашем спасении…» [«Известия»  ].

* * *

Вариант дрейфа и зимовки в планах экспедиции на «Челюскине» при её подготовке явно не рассматривался, и она оказалась для руководства экспедиции достаточно неожиданной. Никаких планов очерёдности эвакуации не существовало довольно долго, причём командование корабля руководствовалось при выборе людей, подлежавших эвакуации в первую очередь, одними принципами, а руководство экспедиции – другими. 23 декабря 1933 года капитан «Челюскина» Воронин приказами под номерами 6 и 7 определяет, что в первую очередь подлежат «отправке самолётом кочегарный старшина Кисилев Н.С. (по болезни)» и «уборщица Рудас А.И. („по сокращению штатов“ – зачеркнуто, вписано – „по болезни“)». В свою очередь, начальник экспедиции Шмидт 3 января 1934 года радиограммой просит заместителя Председателя СНК и ещё не председателя Правительственной комиссии по спасению челюскинцев В.Куйбышева и исполняющего обязанности начальника ГУСМПа С.Иоффе вывезти первым же самолётом не детей, женщин и больных, а своих заместителей Баевского и Копусова, так как «они крайне необходимы в центре, где их некем заменить. Баевский руководит всей планово-экономической работой» (кстати, именно в этой радиограмме намечен путь эвакуации, которую проделает сам Шмидт, – Аляска, самолётом в США, поездом в Нью-Йорк, оттуда пароходом в Европу и поездом в Москву).

Планы вывоза «челюскинцев» с льдины всяческими экзотическими способами, в обилии предлагаемыми, всерьёз не рассматривались. Реальными были экспедиция на собачьих упряжках, крайне тяжёлая для спасаемых и вскоре ставшая невозможной из-за состояния льдов в прибрежной зоне; подход к ледовому лагерю ледокола, что могло произойти не ранее чем через три месяца, и, наконец, – использование авиации.

Вообще спасение людей в Арктике с помощью авиации не было чем-то новым, в том числе и для советских лётчиков. Видимо, первый такой опыт в Восточной Арктике с её особенностями полётов относится к 1930 году [Визе ]. Осенью 1929 года у мыса Северный вынужден был встать на зимовку шедший с Колымы пароход «Ставрополь» с тридцатью пассажирами, часть которых, как и часть команды во главе с капитаном П.Г.Миловзоровым, были больны. Решение об организации спасательной экспедиции было принято Совнаркомом, её руководителем был назначен капитан ледореза «Литке» К.А.Дублицкий. «Ставрополь» встал на зимовку не очень удачно и ему грозила участь быть раздавленным льдами, однако этого, как и крупных подвижек льдов, ломающих естественный ледовый аэродром, не случилось. Лишь в конце ноября самолёты М.Слепнёва и В.Галышева были доставлены в Бухту Провидения, но по разным причинам добрались до мыса Северного лишь 30 января. Операцию по эвакуации пассажиров «Ставрополя» выполнял В.Л.Галышев, а не Слепнёв, как это указывается в некоторых публикациях разных лет. На этом примере, одном из многих, хорошо видно, как подвиги разных людей стало принято приписывать канонизированным героям – сначала по приказу, потом – по профессиональной недобросовестности и лени. М.Слепнёв в это время летал с американскими лётчиками в поисках пропавшего самолёта их соотечественника Б.Эйельсена. Полярной зимой, в феврале-апреле Галышев с мыса Северного сделал три рейса в Бухту Лаврентия и вывез 15 человек, в том числе нескольких детей, даже одного новорожденного, так что челюскинская Карина Васильева – совсем не первый экспедиционный арктический ребенок. А ведь расстояние от Северного до Лаврентия – около 600 километров, хотя, конечно, снежные аэродромы на суше куда надёжнее аэродромов на морском льду. Виктор Львович Галышев был, вероятно, первым награждённым за спасательные работы полярным лётчиком – в 1930 году он получил орден Красной Звезды [Белов ].

Куда более масштабная спасательная операция и в куда более сложных условиях была проведена поздней осенью 1933 года, когда начиналась цепь трагического невезения «Челюскина». Тогда с зазимовавших у мыса Биллингса кораблей экспедиций Дальстроя (см. выше) было вывезено на мыс Северный (более 100 километров) 93 (!) человека – на одном самолёте, одним экипажем. Самолёт – трехмоторный «ЮГ-1», командир экипажа – полярный лётчик Ф.К.Куканов. Полёты проходили в октябре-ноябре, при крайне неблагоприятной погоде; правда, взлётно-посадочная полоса у кораблей располагалась на береговом припае, не подверженном сжатиям. Всего было выполнено 13 рейсов. Это был тот самый Куканов, что всё лето 1933 года отработал с экспедицией С.Обручева и К.Салищева, которые именно в этих полётах апробировали методы аэровизуальных исследований, тот, кто спас американского лётчика Маттерна («подвиг» этот приписан Леваневскому, но он лишь отвёз американца на его родину). Это тот Куканов, что сел на своём большом самолёте у «Челюскина» и свозил на остров Врангеля Шмидта; потом вывез с зимовки на Врангеля одиннадцать человек, потерявших надежду на смену, а на опустевшие склады полярной станции «забросил» продукты и боеприпасы, хоть частично выполнив задачу челюскинской экспедиции.

Вопрос об эвакуации «пассажиров Дальстроя» решался на самом высоком уровне, и уполномоченным Совета Народных Комиссаров «по эвакуации экипажей судов Северо-Восточной экспедиции» был назначен начальник ГУСМП О.Ю.Шмидт. Совнаркомовские чиновники об Арктике, положении «Челюскина» и заботах начальника ГУСМПа и экспедиции имели смутные представления. Очевидно, Шмидту пришлось наотрез отказаться от столь «почётного задания партии и правительства», и уполномоченным был назначен опытнейший полярный лётчик Г.Д.Красинский, который и привлёк к спасательным работам уставший экипаж Куканова на изношенном, летавшем «на честном слове» «Юнкерсе-Гиганте», но выбирать было не из чего (см. статью «Законвоированные зимовщики» в настоящем сборнике) . За спасение почти сотни больных, измученных людей ни Куканов, ни его экипаж ничем награждены не были (как бы газета «Правда» объяснила, кого он спасал?). Орденом Красной Звезды Фёдор Кузьмич Куканов был награждён, в числе других причастных к «челюскинской эпопее» людей через два месяца после челюскинцев и Героев [«Славным завоевателям…»  ]. Но и это не было признанием его действий по спасению «пассажиров Дальстроя». Узнав об аварии самолёта Бабушкина, на ледовую разведку которого командование «Челюскина» и «Литке» возлагало последние надежды, Куканов на мысе Северном сделал попытку взлететь и такую разведку провести, но при взлёте подломилась ранее сломанная лыжа. А выдержи она?… Ведь не зря же В.Куйбышев в первой своей беседе с американскими журналистами после 13 февраля заявил: «Правительство решило направить на помощь экспедиции т. Шмидта лучших полярных лётчиков Союза: уже на побережье Ледовитого океана работают полярные лётчики тт. Куканов и Ляпидевский…». «Безлошадный» Куканов как мог помогал Ляпидевскому и после своей аварии.

* * *

Самым сложным в использовании авиации для эвакуации людей из ледового лагеря стали поиски и поддержание в порядке ледовых аэродромов. Опыта в подобном аэродромном строительстве в мире практически не было и неудивительно, что необходимого количества инструментов на льду не оказалось. Как вспоминал И.Факидов [Джапаков, Попов ], c «Челюскина» было выгружено всего три лопаты, два лома и две пешни. Удивительно, как с таким инструментом удалось поддержать в порядке посадочную полосу для большого «АНТ-4» А.Ляпидевского, который, кроме угощения (двух туш оленей), привез ломы, кирки и лопаты. Теперь к работе по поддержке всё чаще разрушаемых сжатиями ледовых аэродромов можно было привлекать больше людей (как после этой адовой работы люди не валились с ног, а слушали лекции по диамату?).

Однако для нас больше интересны люди, ставшие олицетворением идеала «советских» людей, в частности, первые Герои Советского Союза. Много всё же «странностей» в официальной истории «эпопеи», когда вдруг обнаруживаются если не скрываемые, то и не афишируемые факты, совсем в ином, чем принято, свете вынуждающие воспринимать хорошо, казалось бы, известных людей и события. 25 июня 1934 года, когда челюскинцы и их спасители-лётчики были нарасхват в Москве (смотри фельетон И.Ильфа и Е.Петрова «Чудесные гости»), начальник ВВС РККА А.И.Алкснис направляет наркому обороны К.Е.Ворошилову совершенно секретный доклад «Об отрицательных последствиях чистки для ВВС РККА». Протестуя против произвола особых и политотделов, будущий «член антисоветской националистической шпионско-террористической организации» выдвигает убедительный, как ему кажется, аргумент: «Заслуживает внимания тот факт, что из числа 7 лётчиков, коим Правительство присудило звание Героев Советского Союза – 5 человек находились в рядах ВВС РККА и были изъяты и уволены по настояниям особых отделов, политорганов и командиров, как политически и морально неустойчивые и несоответствующие службе в РККА (А.В.Ляпидевский, М.Т.Слепнёв, И.В.Доронин, В.С.Молоков, С.А.Леваневский)» [«Репрессии в Красной армии», c. 124 ]. Мало того, что непонятны сами причины награждения С.Леваневского, так он и четверо его товарищей – ещё и морально и политически неустойчивы! Что же тогда это за звание такое – Герой Советского Союза, если от почти «врагов народа» (а в 1937 году с таким пятном в биографии наверняка бы в них записали) до Героев – полшага, дело случая? По контексту воспоминаний А.Ляпидевского [«Как мы спасали…»  ] спасатель «пассажиров Дальстроя» Ф.Куканов имел такое же «пятно» в биографии, как и рекомендованный им в полярную авиацию будущий Герой Советского Союза Ляпидевский. В выпущенной уже в наши дни, к 70-летию «эпопеи», в лучших советских традициях апологетической книге о первых Героях Советского Союза [«Первые Кавалеры…»  ] о демобилизации героев говорится невнятно, о её причинах – ни слова. А ведь над авторами книги не нависала зловещая тень главного редактора «Правды» Льва Мехлиса, как она нависала над первыми Героями – «авторами» своих биографий в книге «Как мы спасали челюскинцев».

Тут самое время привести интересное наблюдение исследователей деятельности Московского УНКВД в 1937–1938 годах, касающееся ещё одного кавалера Золотой Звезды: «Сатирические стихи и насмешливые высказывания по адресу Водопьянова и, соответственно, обвинения в оскорблении Героя Советского Союза встречаются во многих следственных делах 1937–1938 гг. Нам сейчас трудно объяснить себе причины столь иронического отношения наших соотечественников к официально признанному подвигу Водопьянова» [«Русский Икар», c. 81 ]. Кстати, именно по подобному обвинению был расстрелян в феврале 1938 г. учитель и наставник Водопьянова и многих других известных советских лётчиков, один из первых русских авиаторов Н.Н.Данилевский.

* * *

Продолжим, однако, об эпопее. Значительная часть вывезенных в Ванкарем челюскинцев (53 человека 5-ю партиями) добиралась до залива Лаврентия, где предполагалась посадка их на пароходы, пешком, в сопровождении чукчей с несколькими собачьими упряжками. Путь был тяжёл, нартами – не воспользуешься, т. к. Ванкаремская фактория решила с оказией отправить заготовленную пушнину и загрузила ею все нарты. Этот переход не вошёл в хронику «героической эпопеи», хотя был, как показал К.Левинсон, тяжелее пребывания на льдине и психологически, и физически. Исследователь подробно разбирает причины исключения этой части «эпопеи» из её пропагандистского антуража [Левинсон ]. Одной из этих причин, как он считает, был и выявленный нами ранее факт, что вместе с героями шли в Уэлен и – … преступники! Начальник Чукотского КПП ОГПУ, член чрезвычайной Тройки А.Небольсин с чекистским простодушием пишет [«Как мы спасали…», c. 50 ]: «Одновременно с челюскинцами в Ванкареме появились люди с парохода „Север“, зазимовавшего у наших берегов. Часть из них была переброшена в своё время лётчиком Кукановым в Уэлен, часть – на мыс Северный. На мысе Северном были рабочие Дальстроя (Небольсин не совсем точен: „Север“ зимовал вместе с „Анадырем“ и „Хабаровском“, на которых и были „пассажиры Дальстроя“ – авт.)  – народ такой, что без дела сидеть не привык. Они слышали, что подходят пароходы забрать челюскинцев, и сейчас же двинулись в путь (1200 километров)! Собралось их человек двадцать пять. Они пришли в Ванкарем, отдохнули и с челюскинцами пошли дальше». Такой вот симбиоз этапа-«расконвойки» и похода «героев». «Герои», впрочем, о своих попутчиках в воспоминаниях не пишут.

А в бухте Провидения и в заливе Лаврентия челюскинцев ждали пароходы «Смоленск» и «Сталинград», но из двух практически одинаковых кораблей предпочтение было почему-то отдано идеологически менее выгодному «Смоленску». Но «Смоленск» ещё в середине ноября побывал в Провидении, причём пришёл он туда как госпитальное судно, предназначенное быть базой для переброски больных с зимующих кораблей особых экспедиций Наркомвода. Он доставил уголь для вырвавшихся изо льдов Чукотского моря «Свердловска» и «Лейтенанта Шмидта» и для «Литке», но ледорез уже ушёл в окончившийся неудачей рейс к «Челюскину». «Смоленск» доставил и два «АНТ-4», которыми предполагалось вывезти с зимующих кораблей экспедиций Дальстроя тех, кого не сумел вывезти Куканов. Начальником лётной части экспедиции был назначен лётчик-наблюдатель Петров, политорганизатором – лётчик Конкин, а второй лётчик остался просто лётчиком, который должен был лететь к трем кораблям экспедиций Дальстроя. Но тут-то стал непреложным фактом дрейф «Челюскина» и предпочтение было отдано «челюскинцам», а не «пассажирам Дальстроя», и вполне обоснованно: «Челюскин» дрейфовал в подвижных льдах Чукотского моря – ледовой кухне Восточной Арктики, три судна стояли недалеко от берега, у кромки неподвижного припая, в куда более безопасных условиях, и «просто лётчик» Анатолий Ляпидевский полетел спасать детей и женщин с «Челюскина». Сообщение об их вывозе пришло в Москву по радиосети ОГПУ через Уэлен – Владивосток. 13 апреля 1934 года чукотская Тройка рапортует руководителям партии и правительства об окончании спасательной операции, и в числе адресатов – имя «её» начальника Г.Ягоды (формально главой ОГПУ оставался смертельно больной В.Менжинский). Единственной государственной структурой, способной действовать на Чукотке в экстремальной ситуации, оказалась политическая полиция и подчиненная ей пограничная охрана.

Как видим, «челюскинская эпопея» постоянно пересекалась со структурами ОГПУ и «дальстроевскими экспедициями», герои-челюскинцы – с заключёнными ГУЛАГа, да и сами «герои» были то врагами народа, то – политически и морально неустойчивыми, то – героями-лётчиками, гордостью страны, то – недостойными службы в армии этой страны. Так и формировалось новое в истории человечества сообщество людей – советский народ, и челюскинцы ещё вольно и невольно будут участвовать в формировании этого сообщества, и ещё хлебнут его «достоинств».

По рассказам старожилов Владивостока, пришвартовавшийся «Смоленск», кроме восторженной толпы, встречали и теплушки с зарешетчатыми окнами и конвоем – видимо, для попутчиков героев: «рабочих Дальстроя» (сообщено автору Г.Левинсоном) .

* * *

Пока же – триумфальная поездка через всю страну, во время которой почти непрерывно заседало бюро партийной ячейки «Челюскина». «Угнетённого настроения» людей, как на первом заседании после гибели корабля, уже не обсуждали, а занялись приятным: герои валом пошли подавать заявления в партию [Семёнов ]. Физик Факидов ради этого подтвердил разрыв с семьей; Ляпидевский и Леваневский скрыли факты своего увольнения из армии; Ширшову, будущему Герою, наркому и академику, припомнили исключение в 1930 году из комсомола, но отказать не посмели – дважды орденоносец. Лишь по самой низшей, 4-й категории, рекомендовали Ф.Решетникова, тоже будущего академика и народного художника СССР, запечатлевшего в живых и правдивых рисунках всю «эпопею» [Гусарова ] и ими прославившегося, хорошо чувствующего конъюнктуру и потому сменившего жанр своих работ и вошедшего в историю соцреализма каноническими картинами «Генералиссимус Советского Союза И.В.Сталин» и «Опять двойка» (для главного героя картины позировал сын расстрелянного соседа Решетникова, известного художника Г.Клуциса), за что он и был объявлен классиком соцреализма и в этом уже качестве боролся в начале 1960-х годов с «абстракционизмом» изобретённым им карикатурным триптихом «Тайны абстракционизма» и одноименной книгой. Геологу В.Рыцку, который возглавил самую большую группу челюскинцев на переходе из Ванкарема в Бухту Лаврентия и довел её быстрее остальных групп, в рекомендации отказано и предложено «проявить себя на общественной работе».

Тем временем 10-го июня Секретариат ЦИК заказывает в своей типографии 129 коробочек для орденов челюскинцев и их спасателей сверх уже заказанных на 1934 год пятисот коробочек для «плановых» награждений. Уже 20 апреля комиссия Куйбышева начинает обсуждать организацию встречи челюскинцев в Москве и 14-го июня утверждает её сценарий. Организация встречи героев и обеспечение порядка на ней была поручена, естественно, ОГПУ. Чекисты в организации торжества мудрить не стали и почти точно скопировали его сценарий, в том числе и «дождь листовок», со сценария встречи в 1927 году в США лётчика Чарлза Линдберга, первым перелетевшего через Атлантику. Газеты пестрели приветствиями и поздравлениями, одно из самых почётных мест занимало почему-то поздравление от «Организации Бойцов и Фашистов Новой Италии». Потом была Красная площадь, фотографирование с вождями, вручение орденов, банкет в Кремле и то, что описано И.Ильфом и Е.Петровым в фельетоне «Чудесные гости», а в Москве и Ленинграде прошли театрализованные представления в честь возвращения героев-челюскинцев и героев-лётчиков под названием «Славим подвиг».

Попутно в Кремль и в газеты посыпались письма трудящихся. Многие граждане Страны Советов, переполненные гордостью за неё (а заодно – за себя) и чувством любви к вождю, предлагали ввести новую высшую награду страны – Орден имени Сталина. Были и письма иные: в архивном деле наградного сектора ЦИК лежит гневное письмо бывшей чекистки, «проливавшей кровь за дело пролетариата», оскорблённой тем, что у неё ордена нет, а этим челюскинским бабам, к тому же – просто жёнам, без должностей, «этим б…» (так в документе – авт. ) – ордена дали!

Есть документы и другие. 8–24 марта 1934 года датировано приложение к докладной записке о военном изобретении, поданное в ОГПУ неким Петром Александровичем Орловским и озаглавленное им «О рейде „Челюскина“ и его гибели». На 21-й странице оборотов каких-то чертежей на миллиметровке проводится подробный анализ информации, доходившей до автора через советские газеты и радио, анализ, как нам представляется – объективный и добросовестно профессиональный. Автор приходит к выводу, что причинами трагедии «Челюскина» были некомпетентность и легкомыслие руководства экспедиции. П.А.Орловский особо подчёркивает непричастность к неверным решениям командования судна. Это – прямое обвинение О.Ю.Шмидта – хранится в деле архива ГУСМП с заголовком «Личное дело тов. Шмидта О.Ю.», – но это не подборка компромата, а всякие поздравительные письма, адреса и т. п. панегирики, к которому ОГПУ решило присоединить и свой «подарок».

* * *

В эти же дни целая команда кинодокументалистов во главе с М.Трояновским и А.Шафраном (режиссёр – Я.М.Посельский) срочно монтируют фильм «Челюскин» и в ночь на 29 июня большой любитель и знаток искусства кино Сталин приказывает организовать его показ руководству партии и страны (присутствовали Сталин, Молотов, Жданов, Киров, Постышев и другие). Просмотр и обсуждение закончились около 4-х часов утра. Сталин очень хвалил Шафрана, что, впрочем, его дальнейшей карьере не помогло, высказал несколько замечаний о длиннотах в фильме и пожелал «включить в картину такие существенные моменты: а) трудности борьбы „Челюскина“ и челюскинцев с ледяной стихией в океане; б) больше отразить внутреннюю жизнь лагеря на льду, в частности, отразить жизнь партгруппы и роль женщин; в) выпуклей дать представление о совокупности мер помощи Москвы (партии и правительства) лагерю Шмидта; г) показать ряд пунктов встреч челюскинцев в пути до Москвы». Ещё вождь отметил, что фильм создали «не операторы, а жизнь, героика социализма» и назвал его «подлинным боевиком». Особому обсуждению подвергся вопрос о количестве копий фильма и возможности его широкого показа [«Архив Яковлева…»  ]. В тот же день эти пожелания были обличены в Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) (№ 10 п. 50/32 – О кинокартине «Челюскин»), после утверждения «исправленного» фильма комиссией ЦК: «пустить фильм в кинотеатры» [«Власть и …»  ] Это, конечно, очевидное свидетельство того, какое значение придавалось идеологической составляющей «эпопеи». Творческими работниками замечания Вождя были учтены, соответствующие сюжеты вставлены и снабжены нужным текстом и в таком виде уже через 18 дней фильм начал демонстрироваться в 26-ти кинотеатрах Москвы [«Кремлёвский кинотеатр…»  ]. А в 1935 году уже под названием «Герои Арктики» фильм был представлен на Венецианский международный кинофестиваль, где завоевал приз. Честь эта по праву должна принадлежать и «лучшему другу советских кинематографистов».

31 июля главный редактор «Правды» Л.Мехлис запрашивает разрешение Кагановича на выпуск художественного альбома об «эпопее», указывая на то, что поход «Челюскина», пребывание челюскинцев на льдине и их спасение засняты несколькими людьми и этот ценный материал не использован. Уже 3 августа по существу высший орган управления страной – Политбюро ЦК (других проблем в стране не было —!) поручает издание этого альбома газете «Правда» и Политиздату. Альбом под соответствующим названием – «Героическая эпопея» и три парадных тома на ту же тему [«Поход „Челюскина“»; «Как мы спасали…»  ] изданы ударными темпами и уже в конце августа появились в продаже. Всё это в сочетании с «чудесными гостями» подняло градус идеологической и пропагандистской истерии вокруг «Челюскина» до отметки, нормальными людьми уже не воспринимаемой.

* * *

Похоже, что руководство страны стало заложником им же раздутой пропагандистской кампании. Провозгласив поход «Челюскина» великой победой социализма, оно признало этим эффективность деятельности ГУСМП и приняло решение о расширении сферы его деятельности. 26 июня О.Ю.Шмидт проводит заседание Коллегии Управления с повесткой дня: «О необходимых мероприятиях в связи с расширением функций Главсевморпути». На заседании, вероятнее всего, обсуждался разработанный руководством ГУСМП проект соответствующего постановления Совнаркома и ЦК ВКП(б). Это постановление «О мероприятиях по развитию Северного морского пути и северного хозяйства» принято 20 июля 1934 года [«КПСС в резолюциях и решениях…»  ]. Главное управление Севморпути было создано всего полтора года назад и с трудом выполняло поставленные перед ним задачи, в основном связанные с созданием условия плаваний в полярных морях, хотя в преамбуле Постановления говорится об «успехах в научном изучении советского крайнего Севера» и о «героическом труде». Теперь же ГУСМП передавались ещё и вся хозяйственная деятельность в районах Крайнего Севера: местные и союзные предприятия зверо– и моредобычи, рыбный флот, горнорудные предприятия, порты и затоны, верфи и судоремонтные заводы, строительные организации, поставлена задача создания собственного торгового флота, подчинён весь ледокольный флот страны, даже в Чёрном и Азовском морях. По существу, новый ГУСМП становился своеобразным квазигосударством (этот термин применительно к ГУСМП подсказан автору А.Н.Земцовым ) со своей структурой управления, не подчиняющейся местным властям, своей территорией (Постановление определяло территорию монопольной деятельности ГУСМП в Европейской части – побережье и острова северных морей, в Азиатской части СССР – всю территорию севернее 62-й параллели, т. е. севернее Якутска, с разрешением размещать необходимые объекты и южнее), промышленностью, связью, транспортом. В его составе не было лишь армии и карательных и судебных органов, двух последних призваны были, очевидно, заменить политотделы и партийные органы, создание которых было особо оговорено в Постановлении. А Постановлением ВЦИК от 10 августа 1935 года Главсевморпути были переданы функции успешно работавшего десять лет Комитета содействия народностям северных окраин («Комитета Севера») с передачей всех его учреждений, прежде всего – культбаз и функций «по хозяйственному и культурному обслуживанию народов Крайнего севера», т. е. государственной национальной политики в отношении этих народов [«Собрание узаконений …»  ]

Здесь не может не возникнуть аналогии с другим квазигосударством, созданным годом ранее Главсевморпути, в конце 1931 года – трестом «Дальстрой». Отличие было лишь в том, что из-за острой нужды СССР в золоте Колымы (для выполнения пятилетки с закупкой иностранного промышленного оборудования и привлечения иностранных специалистов) и необходимости быстрого решения проблемы требовались большие людские ресурсы, которые мог обеспечить лишь ГУЛАГ ОГПУ-НКВД, для чего одновременно с «Дальстроем», подчинённом непосредственно ЦК ВКП(б), был создан Северо-Восточный исправительно-трудовой лагерь, более известный как «Колымские лагеря», с соответствующими конвойными войсками. Долгосрочные задачи, поставленные при расширении функций ГУСМП, могли быть решены и без привлечения на мало– и неквалифицированные работы больших людских ресурсов. Однако на первых порах и Главсевморпуть использовал подневольный труд. 22 августа 1934 года на совещании у исполняющего обязанности начальника ГУСМП Г.А.Ушакова обсуждался вопрос «О передаче Вайгачского комбината из ведения ГУЛАГа в ведение Главсевморпути». Заключённых ГУСМПу не оставили (хороша была бы профессия – полярник-«вертухай»!), но сотрудничество с ГУЛАГом было тесным: согласно обнаруженным в РГАЭ Ф.А.Романенко документам, Вайгачский трест ГУСМП пользовался трудом заключённых по договору с ГУЛАГом, выплачивая ему за один человеко-день 6 рублей 92 копейки (в первой половине 1935 года, затем цена поднялась вдвое – до 13 рублей 34 копеек).

Поначалу ГУСМП было передано для освоения несколько крупных месторождений полезных ископаемых, например, в том числе трест «Норильскстрой». Видимо, быстрое освоение чрезвычайно важного для оборонной, прежде всего танкостроительной, промышленности месторождения никеля и других руд наёмной рабочей силой оказалось для Главсевморпути задачей непосильной, и уже через год (в июне 1935 года) трест был передан в ведение НКВД, быстро перебросившего в специально созданный Норильлаг тысячи заключённых.

Впрочем, расширенные функции Главсевморпути просуществовали всего пять лет, пока в 1938 году не были резко сокращены и ГУСМП не был возвращен в ранг специализированной организации, решающей конкретный вопрос – организацию регулярного сообщения по Северному морскому пути. Не исключено, что это было победой НКВД, ибо иногда возникает ощущение, что Главсевморпуть и ОГПУ-НКВД вели довольно беспощадную борьбу за владение наиболее важными для страны месторождениями сырьевых ресурсов, прежде всего золота и редких металлов. Примером такой борьбы является, вероятно, передача «искони главсевморпутской» территории Чукотки в 1938 году тресту «Дальстрой», к тому времени вошедшему в систему НКВД. Не с этой ли борьбой связаны несоразмерные репрессии 1936–1938 годов в организациях и подразделениях ГУСМП? (см. статью «„Враги народа“ за Полярным кругом» в настоящем сборнике) 

* * *

Со дней всенародного ликования прошло почти четыре года. 3 января 1938 года члены Политбюро ЦК ВКП(б) Жданов, Молотов, Каганович и Ворошилов визируют поданный НКВД «Список лиц, подлежащих суду Военной Коллегии Верховного Суда Союза ССР по Москве, Московской области и железной дороге им. Дзержинского». Это один из так называемых «Сталинских расстрельных списков», изданных «Мемориалом» в электронном виде [«Жертвы политического террора»  ]. В этом огромном, на несколько сотен фамилий списке, в разделе 1-й категории осуждения, предусматривавшей приговор к расстрелу, значится и Бобров Алексей Николаевич. Он к моменту ареста 25 сентября 1937 года занимал пост заместителя начальника морского и речного транспорта Главсевморпути и жил в знаменитом «Доме на набережной». 11 января 1938 года Военная Коллегия оформляет приговор (вряд ли её 15-минутные на человека заседания можно считать судом) Боброву по обвинению в участии в контрреволюционной террористической организации (пункты 7, 8 и 11 58-й статьи УК). Приговор к «высшей мере социальной защиты» приведён в исполнение в тот же день на спецполигоне НКВД «Коммунарка» под Москвой, где в общей могиле и лежит прах челюскинского комиссара. Бобров был расстрелян в группе из одиннадцати руководящих работников ГУСМП и Наркомводтранса, через пять дней будет расстреляно еще 9 членов той же «контрреволюционной организации» в ГУСМП и НКВТ. Через 18 лет, в 1956 году он реабилитирован той же Военной Коллегией. Его имя включено в «Книгу памяти жертв политических репрессий. Бутово-„Коммунарка“» [«Расстрельные списки»  ]. Как было положено, подверглась репрессиям и семья Алексея Николаевича. Елизавета Ивановна, врач-терапевт 4-й московской больницы, была арестована через сорок дней после расстрела мужа и по постановлению ОСО НКВД «как социально-опасный элемент» выслана на пять лет в Казахстан. Ещё через месяц Постановлением того же ОСО от 26 марта высланы на пять лет в Свердловск «как члены семьи А.И.Боброва» старшая дочь Елизавета, 25-летняя студентка Московского института тонкой химической технологии, и 19-летний сын Владимир (документов о пребывании их в Свердловске не найдено). Не тронули, к счастью, вторую дочь, 23-летнюю Татьяну. В сборнике «Славным завоевателям Арктики» 1934-го года издания опубликовано трогательно-возвышенно-благодарственное письмо «Семьи челюскинцев – товарищу Сталину» Среди подписей – и четыре подписи членов семьи А.Н.Боброва.

 
«Тов. Баевский рассказывает о Монголии». Рис. Ф.Решетникова [«Поход „Челюскина“», т. 2 ]

Если на легендарном «Челюскине» уже в 1933 году были люди, которых теперь принято называть жертвами политических репрессий, то, конечно, челюскинцев в годы Большого террора вряд ли могли спасти звание орденоносца и народного героя. Напрямую по политическим обвинениям после 1934 года было, вместе с А.Н.Бобровым, репрессировано пятеро челюскинцев, то есть, с точки зрения статистики, сравнительно немного, один из 25-ти. Мне довелось заниматься политическими репрессиями против участников экспедиции 1928 года ледокола «Красин» по спасению экспедиции У.Нобиле; среди её участников по политическим обвинениям было репрессировано 19 человек, то есть каждый седьмой, причем 11 из них – расстреляны (см. статью «Судьбы участников знаменитой экспедиции» в настоящем сборнике).  Вряд ли такую статистику по челюскинцам стоит относить к чувству гуманности и высокой оценке их заслуг перед СССР работниками ГУГБ (Главное управление государственной безопасности – авт.)  НКВД, НКГБ и МГБ, скорее тут ведущую роль играли правила «русской рулетки». По некоторым же, прежде всего ведущим членам экспедиции, судьба в лице упомянутых органов могла ударить и ударила очень больно.

 
И.Л.Баевский. Тюремная фотография 1937 г. [«Расстрельные списки»  ]

В том же «Сталинском расстрельном списке», что и А.Н.Бобров, значится другой заместитель начальника экспедиции, Илья Леонидович Баевский. Он был осуждён по тому же обвинению («участие в контрреволюционной террористической организации»), осуждён в тот же день, что и А.Н.Бобров, и в тот же день, 11 января 1938 года, расстрелян в той же «Коммунарке». В «Книге памяти жертв политических репрессий» [«Расстрельные списки»  ] справка о нём сопровождается тюремной, последней в его жизни фотографией. Уроженец Саратова, Илья Леонидович имел два высших образования, окончив в 1916 году медицинский факультет Саратовского университета и в 1925-м – факультет общественных наук Московского университета. С 1921 года – член РКП(б). После окончания МГУ он четыре года работал старшим научным сотрудником Госплана РСФСР, потом на два года был направлен в Монголию советником правительства республики по делам здравоохранения и труда, в 1931–1933 годах был членом Президиума Госплана РСФСР, с организацией Главного Управления Севморпути был направлен в него начальником планово-финансового управления, став одновременно членом Коллегии. На первом её заседании, посвящённом организации экспедиции на «Челюскине», 31 марта 1933 года, он вместе с И.А.Копусовым назначается заместителем начальника экспедиции. Зачем было идти в полярную экспедицию сугубо кабинетному работнику, какие планово-финансовые вопросы он собирался решать среди льдов – не очень понятно. Эта ошибка, опять-таки вызванная абсолютной уверенностью в успехе экспедиции, как и отвлечение от основной работы заместителя директора Арктического института Копусова, выявилась достаточно скоро (см. выше радиограмму Шмидта Куйбышеву и Иоффе от 3 января 1934 года). В ледовом лагере Илья Леонидович оказался, однако, очень полезным человеком. Вместе со Шмидтом он был основным лектором на самые разные темы, организовал выпуск знаменитой стенной газеты, всячески стимулировал ведение челюскинцами записок и дневников, а по возвращении в Москву стал по существу руководителем издания серии книг о челюскинской эпопее, в частности, двухтомника «Поход „Челюскина“» (где есть и его заметки), сборника воспоминаний «Как мы спасали челюскинцев». Кроме Шмидта и Баевского, в редактировании этих изданий принимал участие тогда ещё мало известный, но недобро прославившийся вскоре Л.З.Мехлис.

 
П.К.Хмызников. Рис. Ф.Решетникова [«Поход „Челюскина“», т. 2 ]

Когда в 1936 году бдительные чекисты обнаружили в Главсевморпути право-троцкистскую организацию во главе с начальником политуправления С.А.Бергавиновым (он умер на Лубянке 12 декабря 1937 года, через полтора месяца после начала следствия), в руководстве началась перестановка кадров, и в 1937 году опытнейший экономист и плановик Баевский был назначен исполняющим обязанности начальника Архангельского территориального управления ГУСМП, хотя продолжал жить в Москве, в той же квартире в Козицком переулке, откуда и был 7 августа 1937 года увезен на Лубянку. Через полтора месяца после расстрела мужа, о чем она, конечно, не знала, была арестована и его 46-летняя жена, Мария Павловна Баевская-Гоберник, врач детской Филатовской больницы. Постановлением ОСО НКВД от 16 марта 1938 года «как ЧСИР (член семьи изменника Родины)» приговорена к заключению в лагерь на пять лет и отправлена в Северо-Двинский ИТЛ. Дальнейшей её судьбы выяснить не удалось (документов о пребывании её в лагере не обнаружено), как и судьбу их детей – 14-летнего (в 1937 году) Владимира и 12-летней Аллы. В апреле 1956 года и Илья Леонидович, и Мария Павловна были реабилитированы. Имя И.Л.Баевского, единственного пока из репрессированных челюскинцев, увековечено на плите памятника «Никологорцам – жертвам тирании», открытом в 1996 году в престижном во все времена подмосковном дачном поселке Николина Гора.

Под так называемое «Дело Гидрографического управления Главсевморпути» попал Павел Константинович Хмызников. Состав ведущих специалистов Гидрографического управления был арестован почти полностью, во главе с его начальником Павлом Владимировичем Орловским, чудом уцелел челюскинец Яков Яковлевич Гаккель. Хмызников был арестован одним из последних, 28 мая 1938 года. Излагаемый ниже материал о П.К.Хмызникове и деле Гидрографического управления представлен в 2002 году участницей проводимого «Мемориалом» и Государственным гуманитарным университетом исторического конкурса для старшеклассников (председатель жюри конкурса – Сигурд Оттович Шмидт), тогда ученицей 10-го класса одной из школ Санкт-Петербурга А.Резниковой.

Биография Хмызникова давала «органам» большой простор для обвинений. Бывший офицер Русского Императорского флота, подводник, в 1918–1919 годах он был флаг-офицером службы связи в Северном правительстве Чайковского-Миллера, в 1919 году пробирается в Сибирь, к адмиралу Колчаку, где служит в Морском министерстве Омского правительства. Однако в марте 1920 года в Иркутске он сдаётся частям Красной Армии и уже через месяц уезжает на два года в экспедицию по изучению устья Лены. Потом – два года учёбы в Географическом институте в Ленинграде, и с 1926 года – постоянное участие в гидрографических экспедициях в Арктику (в ледовом лагере Шмидта он получил два прозвища – «Хмыза» и «Лагерный звездочёт»), с 1935 года – начальник сектора навигационных характеристик Гидрографического управления, а затем – начальник гидрографического отряда. Список крупных научных публикаций Хмызникова превышает 20 наименований, в их числе – воспоминания «На „Челюскине“». Следствие над полярными гидрографами длилось долго, до июня 1939 года, предъявленные обвинения гарантировали расстрельный приговор, тем более, что дело должно было быть передано в Военную Коллегию Верховного Суда, в ведомство печально известного В.Ульриха. Однако тем временем сделавший своё дело Ежов был смещён с поста главы НКВД, а заступивший его место Берия по указке «хозяина» решил немного сгладить впечатление от оказавшихся в своём рвении чересчур колючими «ежовых рукавиц». Дело гидрографов рассматривал Военный трибунал Ленинградского военного округа и тут происходит неожиданное. Обвиняемые отказались от своих признательных показаний, данных «под физическим воздействием», т. е. под пытками; более того – от своих выводов отказались эксперты, заявившие, что заключения, якобы подтверждавшие вредительскую деятельность обвиняемых, построены на их личных предположениях и домыслах и необъективны. Поступок экспертов по тем временам иначе как героическим посчитать нельзя (см. статью «Судьбы участников знаменитой экспедиции» в настоящем сборнике).  В результате дело в августе 1939 года было направлено на доследование (случай в те времена редчайший), но поскольку органам с этими упрямцами возиться надоело, то решено было обойтись без суда. 23 декабря 1939 года ОСО НКВД приговорило П.В.Орловского и известного полярного гидрографа Н.И.Евгенова к 8-ми годам лагерей. Стоит сказать о том, что Евгенов, заместитель начальника Гидрографического управления и руководитель планировавшейся к лагерю Шмидта экспедиции на «Красине», «за заслуги в деле организации спасения челюскинцев и сохранения научных материалов экспедиции» в 1934 году был награждён Грамотой ЦИК Союза ССР [«Славным завоевателям…»  ]. Павел Константинович Хмызников был приговорен к 5-ти годам лагерей, остальные – к меньшим срокам заключения или к ссылке. В июне 1940 года Хмызников был доставлен в Ивдельлаг на Урале, в январе 1941 года переведён в Карелию, в 1942 году – в Коми, в город Кожву. В июле 1942 года он тяжело заболел, лечился в лагерной больнице, возвращён в лагерь, снова отправлен в лагерный сангородок. Последнее письмо от него дочери было датировано 23 декабря 1942 года. Впоследствии выяснилось, что он умер в лагерном лазарете в Кожве 47-летним, 13 июля 1943 года, когда уже практически были оформлены документы на его освобождение (срок закончился 28 мая). Павел Константинович был реабилитирован в 1958 году, но имя его не оставалось в полном забвении и в сталинские времена: Владимир Юльевич Визе упомянул Павла Константиновича в классическом труде «Моря Советской Арктики», вышедшем в 1948 году [Визе, c. 307 ]. Поступок отнюдь не рядовой! О репрессиях против семьи Хмызникова, тоже в полном составе подписавшей благодарственное письмо Сталину от семей челюскинцев, ничего не известно. В 1938 году жена Хмызникова Валентина Леонидовна работала в Зоологическом институте АН СССР, дочери Елене было 14 лет, сыну Константину – 8.

Волна Большого террора захватила и заместителя Шмидта, остававшегося «на хозяйстве» в его долгое отсутствие на «Челюскине» и в ледовом лагере, Семена Самойловича Иоффе. Именно он в Москве, как Г.А.Ушаков на Чукотке, будучи членом Правительственной комиссии (комиссии Куйбышева), вёл основную работу по организации спасательных работ. 20 июня 1938 года по обвинению в участии опять же «в контрреволюционной террористической организации» Военной Коллегией Верховного Суда он, работавший уже заместителем начальника Аэрофлота, был приговорён к расстрелу и в тот же день расстрелян на том же спецполигоне НКВД «Коммунарка» в группе из 25 человек руководящих работников ГУСМПа и Гражданского Воздушного Флота. Среди них был ещё один член Комиссии Куйбышева, Н.М.Янсон (он был обвинён ещё и в шпионаже), в 1934 году – нарком водного транспорта, а в 1937 году – заместитель начальника ГУСМП (о репрессиях против работников Главсевморпути см. статью «„Враги народа“ за Полярным кругом» в настоящем сборнике) . Ещё один член Комиссии, И.С.Уншлихт, в 1934 году – начальник Главвоздухофлота, был расстрелян 28 июля 1938 года по приговору той же ВКВС, обвинённый в «создании контрреволюционной организации, шпионаже и подготовке террористических актов». Следовательно, были расстреляны трое из пяти членов комиссии Куйбышева, лишь её глава и замнаркомвоенмор С.С.Каменев умерли своей смертью.

З.М.Каневский, проделавший огромную работу по репрессиям среди советских полярников [Каневский ], тем более трудную, что он не имел доступа к архивам спецслужб, пишет о том, что третий заместитель начальника экспедиции на «Челюскине», Иван Алексеевич Копусов, «тоже находился под дамокловым мечом, но сумел выжить (кажется, ему удалось „отсидеться“ на зимовке на полярной станции „Бухта Тихая“ в архипелаге Земля Франца-Иосифа)».

Уже на излёте Большого террора, 6 сентября 1940 года, в Москве был арестован 47-летний Александр Адамович Канцин, на «Челюскине» – заместитель заведующего хозяйством, после гибели Б.Могилевича возглавивший хлопотное завхозовское дело, хотя вообще-то он направлялся на зимовку на остров Врангеля. Латышский крестьянин первую мировую войну прошёл судовым машинистом на Балтийском флоте, в июле 1917-го вступил в партию большевиков, воевал и в Гражданскую, в 1921 году направлен в Наркомат иностранных дел, где и проработал дипкурьером до 1932 года, когда перешёл на хозяйственную работу в Главсевморпуть. В челюскинской экспедиции он был ещё и членом бюро ячейки ВКП(б). Заведующим хозяйством «Челюскина» он числился до 1936 (!) года. Любопытно, что в Постановлении ЦИКа о награждении не только искажена его фамилия (он назван Канцелем), но и должность – он стал «заведующим буфетом». Постановление ОСО НКВД от 28 мая 1941 года за «участие в антисоветской группе и антисоветскую агитацию» определило наказание персональному пенсионеру в пять лет лагерного срока. Он был направлен в Воркутино-Печорский лагерь. Его дальнейшей судьбы установить не удалось (документы о его пребывании в лагере не найдены), но в Воркутпечлаге в военные годы выживали немногие.

Главное Управление госбезопасности НКВД, ставшее в 1943 году отдельным Наркоматом (с 1946 года – Министерством) госбезопасности, не оставило в покое челюскинцев и после войны. Прямым репрессиям подвергся челюскинский зоолог Лев Осипович Белопольский. 26-летний в 1933 году специалист по полярной фауне, прошедший уже несколько экспедиций (в 1930–1931 годах изучал фауну Чукотки, в 1932 году был участником экспедиции на «Сибирякове»), он прославился на «Челюскине» тем, что с молодым задором решил доказать вздорность поморских поверий о том, что печень белого медведя непригодна в пищу. В результате – жесточайшее отравление, и врач Константин Никитин еле его выходил. После возвращения в Арктический институт стал одним из инициаторов организации заповедника «Семь островов» на Кольском полуострове, с 1938 года – его директором. Во время войны, в 1942 году, организовал и возглавил довольно своеобразную и рискованную экспедицию на Новую Землю – для заготовки на птичьих базарах яиц и тушек птиц для мурманских и архангельских госпиталей [Чертков ]. В 1943–1946 годах директорствовал в Судзухинском заповеднике в Приморье, затем вернулся на «Семь островов», организовал его филиалы. В марте 1952 года работу прервал неожиданный арест. Вместе с ним был арестован и его 81-летний отец Иосиф (Осип) Романович Белопольский, один из ветеранов российской социал-демократии, большевик, организатор партийных издательств в Одессе и Санкт-Петербурге. Как выяснилось, их вина состояла в том, что один был отцом, а другой – старшим братом Валентина Белопольского, который в конце 1940-х годов заведовал охотничьим спецхозяйством Ленгорисполкома и попал под каток знаменитого «ленинградского дела». По обвинению в «преступной связи с врагами народа и способствовании им в проведении вредительско-подрывной работы» он был расстрелян 31 октября 1950 года. Через полтора года МГБ вспомнило о его родственниках и 21 мая 1952 года Особое Совещание МГБ решает выслать Льва Осиповича как социально-опасного элемента на пять лет. Он этапирован в Новосибирскую область, где через два года получает определение Военной Коллегии Верховного Суда, резко изменившей сферу своей деятельности с расстрелов на реабилитацию, отменяющее постановление ОСО и освобождающее Л.О.Белопольского от высылки на поселение. В 1956 году он перебирается в Калининград, организует и возглавляет биостанцию Зоологического института Академии наук, в 1967 году становится заведующим кафедрой зоологии позвоночных Калининградского университета, которой и руководил 22 года, почти до своей кончины в 1990 году.

 
Л.О.Белопольский (справа) с отцом и братом Валентином. Конец 1920-х гг.

 
Л.О.Белопольский. Середина 1930-х гг., орден Трудового Красного Знамени – за поход на «Сибирякове», орден Красной Звезды – за «челюскинскую эпопею» (из семейного архива – Архив НИПЦ «Мемориал»)

* * *

Таков скорбный список прямых политических репрессий против «героев-челюскинцев», подвергшихся арестам, расстрелам, лагерям и ссылкам в стране, в «едином порыве» бросившейся их спасать. Но было ведь на людей и давление самого разного свойства, не только «органов» (хотя они своего не упускали), но и давление общих изменений в стране. Иначе с чего бы потомственный помор и, по свидетельству земляков [Смирнова ], искренне и глубоко верующий человек, знаменитый полярный капитан Владимир Иванович Воронин с конца 1920-х годов перестал вешать в своей каюте иконы с лампадой и тщательно скрывал свою религиозность? А как оценить роль партии и «органов» в поистине трагической судьбе блестящего учёного и организатора Петра Петровича Ширшова? Партячейка «Челюскина» при приеме в партию припоминает ему исключение из комсомола, трактуя бытовые грехи четырехлетней давности как «связь с чуждыми по идеологии людьми», но не смеет отказать дважды орденоносцу (таких людей не на военной или чекистской службе в стране тогда можно было пересчитать по пальцам). После 1947-го года, когда была арестована его жена, актриса Е.Гаркуша и обвинена во всех грехах – от измены родине до спекуляции, – «органы» и их глава Берия превратили жизнь министра Морского Флота и директора академического Института океанологии (до таких карьерных высот не добрался ни один челюскинец) в ад. Недавно изданная книга его дочери М.П.Ширшовой [Ширшова ] в какой-то мере описывает страдания этого незаурядного и сильного человека от чекистской грязи на «чистых руках» и скорую мучительную кончину. Нельзя не отдать должное мужеству Марины Петровны, которое понадобилось ей при знакомстве с дневниками отца и архивным уголовным (а ведь так эти «дела» и продолжают официально называться!) делом матери – по себе знаю, каково читать «дела» даже незнакомых людей.

Так ли уж радужна была жизнь того самого «Деда-Мороза», Отто Юльевича Шмидта в страшные 1930-е? Он, конечно, не мог исключить того, что органы имеют «материалы» и на него, и НКВД их действительно имел, выбивая на допросах узаконенными решением партии «методами физического воздействия». Позволю себе привести несколько отрывков из документа, именуемого в делах НКВД «Протоколом допроса» (копия документа хранится в архиве НИПЦ «Мемориал» – прим. авт. ), по понятным причинам не называя имени человека, давшего эти, с позволения сказать, показания – это имя известно большинству полярников. Скажу лишь, что даны они после пяти месяцев пыточного лубянского следствия, и что через полгода этот человек по неправедному приговору будет расстрелян. Итак: «Судя <…> по дальнейшей линии поведения О.Ю.Шмидта, он был завербован для шпионской работы <…> в 1931 году в Ленинграде. Б. мне прямо заявил, что теперь в лице О.Ю.Шмидта мы имеем человека, который может оказать Германии крупные услуги <…> Так началась моя антисоветская деятельность, направленная на исполнение директив германской разведки по срыву освоения Северного морского пути и естественных богатств Крайнего Севера. Я действовал вместе с О.Ю.Шмидтом. <…> После организации Главсевморпути наша линия подбора антисоветских кадров привела к образованию во всех звеньях Главсевморпути, в частности в ВАИ (Всесоюзный Арктический институт) и Гидрографическом управлении, активно действовавших антисоветских гнезд. <…> Вместе со своим сообщником О.Ю.Шмидтом я практиковал и другой метод, рассчитанный на то, чтобы отвлечь внимание общественности, партии и правительства от наших вредительских дел…» и так далее. По меркам НКВД, обвинения по двум пунктам 58-й статьи – 6-му (шпионаж) и 11-му (контрреволюционная организация) были готовы для предъявления, предрешён был бы по ним и приговор. Понимали ли чекисты всю абсурдность таких обвинений? Конечно, понимали! Один из арестованных после падения Ежова московских чекистов говорил на следствии: «При ведении следствия <…> добивались признаний в шпионской… деятельности, признаний часто нелепых, вроде передачи в виде шпионских сведений данных о режиме льдов в Северном Ледовитом океане» [«Бутовский полигон»  ]. Важно было самому следователю написать нужным языком или продиктовать подследственному нужные фразы и нужные слова: шпионаж, вредительство, контрреволюционная деятельность, весьма ограниченный набор слов-символов, и отправить протокол наверх, а там – ещё выше, а для людей ранга Шмидта – совсем наверх, а там уже решали по другим мотивам и соображениям, человеческой логике неподвластным.

Хотелось бы привести здесь и мнение человека, через много лет наблюдавшего О.Ю.Шмидта в конце его жизни, человека с нестандартным и чётким умом, ставшего впоследствии видным учёным и правозащитником. Итак, Г.С.Подъяпольский [Подъяпольский, c. 16 ]: «О.Ю.Шмидт … изредка приходил в Институт (основанный Шмидтом Институт геофизики АН СССР – авт.) , хотя, как говорили, был уже смертельно болен. … Он мало уже походил на газетные фотографии времен челюскинской эпопеи … В середине 50-х годов меня очень интересовала личность О.Ю.Шмидта с её, как мне казалось, сложным и трагическим противоречием. С одной стороны, он был бесспорно крупным учёным, внёсшим определенный вклад в мировую науку. С другой стороны, он был членом партии с 1918 года, пользовался личным благоволением Сталина и, надо думать, должен был если не сразу, то спустя короткое время догадаться, что грандиозная шумиха вокруг спасения челюскинцев, в центре которой он оказался, является в первую очередь одной из дымовых завес социалистической гуманности, под которой уже раскручивалась на полный ход сталинская машина массового уничтожения. Что он в действительности думал по этому поводу, в частности о той марионеточной роли, которую в великих событиях сталинской эпохи выпало сыграть ему самому? … Наверное, в О.Ю.Шмидте действительно хватало всего понемножечку – и от крупного учёного, и от конъюнктурщика, и от хитрого политика, и от донельзя наивного человека. Но это же можно сказать слишком о многих…».

А сколько людей, причастных к спасению челюскинцев, без которых не было бы спасения и «эпопеи», попали под молох репрессий? Вот краткая история одного из них. И член «чукотской Тройки» А.Небольсин, и челюскинцы [«Дневники „Челюскинцев“», «Как мы спасали…»  ] вспоминают гостеприимного заведующего факторией Севморпути в Ванкареме Георгия (чукчи звали его Иорген) Кривдуна, обеспечившего приём, размещение, питание, отправку пеших групп челюскинцев. Чекист Небольсин, говоря о нём как о коммунисте, то ли сознательно врет, то ли показывает свою профессиональную неосведомлённость: Г.Кривдун был сыном отправленного в 1930 году в пятилетнюю ссылку зажиточного терского казака Терентия Кривдуна и вряд ли покинул родные окрестности Владикавказа по своей воле. Бросившаяся спасать своих сыновей Страна Советов через два с небольшим года одного из действительно бросившихся и отблагодарила: в октябре 1936 года Кривдун, заведующий факторией на мысе Шмидта, арестован и 16 июля 1937 года Особым Совещанием НКВД приговорён к шести годам лагерей. На запрос о его дальнейшей судьбе из архива МВД пришёл обескураживающий ответ: «сведениями не располагаем». Обвинение ему было предъявлено по тому же экзотическому 13-му пункту 58-й статьи, что и А.Н.Боброву в 1931 году (см. выше), а ведь гражданская война окончилась семнадцать лет назад, когда Г.Кривдуну было 22 года. Когда он успел послужить контрреволюционным правительствам, да так, что об этом вспомнили через столько лет? Впрочем, 13-й пункт 58-й статьи срока давности не имел и чекисты активно им пользовались до тех пор, пока не занялись «власовцами» и другими «преступниками» времён Великой Отечественной.

* * *

Нельзя не рассказать об одной трагической, хотя и не связанной с репрессиями, судьбе одного из челюскинцев, морского зоолога Владимира Стаханова. Как и Белопольский, он увлёкся зоологией еще в отрочестве и вместе с ним был членом знаменитого КЮБЗа – Кружка юных биологов Московского зоопарка, которым органы ОГПУ заинтересовались как раз в 1934-м году [«30 октября», 2007 ]. Стаханов был участником экспедиции на «Сибирякове», а до этого – участником нескольких арктических экспедиций, несмотря на тяжёлую болезнь – костный туберкулёз. В 1930 году он женился на одной из первых красавиц Москвы – Ирине Саблиной и иногда приводил её на занятия КЮБЗа: «занятия кружка под угрозой срыва – не можем отвести глаз от Ирины Борисовны» (К.Смирнов) [«Без четверти век»  ]; брак, впрочем, не был долгим. В уже упоминавшемся письме членов семей челюскинцев Сталину среди подписей – и подпись Ирины Саблиной, хотя они с Владимиром уже были разведены. Это коллизия активно обсуждалась в прекрасно осведомлённом кюбзовском сообществе, наверняка – с иронией. Не это ли было одной из причин усиленного внимания «органов» к КЮБЗу, члены которого к тому же неосторожно распевали сатирические народные куплеты о героической «челюскинской эпопее»: «Капитан Воронин судно проворонил…». Судьба же Владимира Стаханова была печальной: через год после завершения «эпопеи» он умер от костного туберкулёза, резко обострившегося в «Лагере Шмидта». Талантливому учёному было всего 26 лет. Брать в арктическое плавание тяжело и неизлечимо больного человека – ещё одно доказательство легкомыслия при подготовке экспедиции и абсолютной уверенности в её полном успехе.

* * *

Теперь – о другом, о том, что отдельные герои-челюскинцы отнюдь не были законопослушными гражданами своей страны. Известны два приговора по уголовным статьям участникам экспедиции на «Челюскине». Василий Громов, кочегар, «сибиряковец», более того – на «Сибирякове» секретарь комсомольской ячейки, дважды орденоносец (не путать с журналистом Борисом Громовым), в ноябре 1940 года был арестован и в марте 1941 года приговорён к трём годам лишения свободы за мошенничество (статья 169 УК) и самовольное присвоение себе звания (статья 77). 26 марта 1942 года освобожден в связи с прекращением дела. Судя по последней дате, он попал под освобождение осуждённых по уголовным статьям, когда весной 1942 года обнаружилась резкая нехватка людей призывного возраста (в это время ему было 29 лет). Выяснение судьбы В.Громова теперь нужно вести не в архивах МВД, а в архивах Министерства обороны.

30 марта 1941 года в Рыбинске был арестован бывший плотник бригады строителей 28-летний Алексей Юганов, тот самый, кого из-за его недюженной силы и отменного здоровья врач Никитин посадил с собой и больным О.Ю.Шмидтом в самолёт Молокова – достаточно посмотреть на фотографию этого здоровяка [«Поход „Челюскина“», т. 1 ], чтобы оценить решение врача: случись что, этот богатырь вынес бы Отто Юльевича на своих плечах. Юганов был обвинён в банальном «совершении хулиганских действий в общественных местах» (статья 74 УК), и через день уже выслушивал приговор участкового народного судьи (срок заключения в архивной справке не указан, максимальный срок по статье – один год). Почти сразу он был направлен в дорожно-строительный лагерь НКВД в районе Брест-Литовска, то есть в первые дни войны оказался на острие немецкого удара и вряд ли выжил в этой мясорубке.

* * *

Хочется всё же закончить этот достаточно мрачный рассказ чем-то позитивным. Нижеследующая история бытует среди коктебельско-московских старожилов на уровне легенды, хотя один из них заверял меня в её правдивости, так как слышал рассказ от самого героя. В должности матроса шёл на «Челюскине» 23-летний уроженец Белоруссии Александр Миронов, вообще-то представлявшей в экспедиции всю архангельскую прессу (напомню, что почти вся команда состояла из архангелогородских поморов). Человеком он был весёлым, остроумным, немного фантазёром, но и работягой, и был очень любим командой. Имел он и полярный опыт, плавал на Шпицберген и на Новую Землю. После челюскинской эпопеи он продолжал жизнь эдакого морского бродяги, продолжая заниматься журналистикой, а потом и писательством, пересказывая в рассказах для детей разные морские байки. В 1950-х годах он вернулся на родину и даже был принят в Союз писателей Белоруссии. Одним из первых он оценил прелести крымского поселка Планерское, упорно называемого всеми Коктебелем, и купил там маленький домик. В конце 1950-х годов Миронов обратился в Союз писателей за разрешением на поездку в США и, естественно, получил отказ, а в придачу – назидательную лекцию от куратора Союза от КГБ. Тогда он извлёк свой старый матросский заграничный паспорт, поступил матросом на какое-то грузовое судно, идущее в США, чтобы, пока идёт погрузка-разгрузка (а это занимало дней десять) «слинять» с парохода и «прошвырнуться» по Америке. Тут на его удачу случилась забастовка докеров, и Миронов автостопом почти месяц мотался по восточным штатам, зарабатывая на еду то мытьём посуды, то ещё каким-либо немудрящим способом. Но неизменно из каждого места своих ночёвок он посылал в Союз писателей Белоруссии открытку с приветом куратору. К отплытию своего корабля он был на его борту и капитан, во избежание скандала, вынужден был его принять. Самое удивительное, что никаких последствий это фантастическое действо в те смутные для чекистов «оттепельные» времена не имело, ведь сам же вернулся, ну разве что нарушил трудовую дисциплину. Заграничный паспорт, конечно, отобрали, тем дело и ограничилось.

* * *

Сказанным выше, конечно, далеко не исчерпываются «корректировки» в истории «челюскинской эпопеи». Нами скорее приведены несколько примеров того, какова, по-нашему, была подоплека отдельных событий, связанных с «эпопеей», действительно неординарной. Мы сделали попытку проследить судьбы некоторых её участников, судеб чаще трагических, хотя следовало бы выяснить и судьбы другие, судьбы простых участников событий. Представляется, что написание истинной истории эпопеи «Челюскина» и челюскинцев станет темой непредвзятых историков, специалистов других отраслей. Разгадка «тайн» истории – дело не одного человека и не одного года. «Челюскинская эпопея» – эпопея советская, и всё, что было тогда на судне и на льдине, – точный слепок с тогдашнего советского общества со всеми его проблемами, героизмом и подлостью, свойственной всем людям борьбой за жизнь и собраниями партячейки…

Литература

1. Архив Александра Н.Яковлева. История в документах Россия XX век (электронный альманах) – www.idf.ru/documents/info

2. Без четверти век (75 лет КЮБЗ): сб-к воспоминаний. М.: ABF, 1999

3. Белов М.И. Научное и хозяйственное освоение Советского Севера. 1933–1945 гг. // История открытия и освоения Северного морского пути: Т. 4. Л.: Гидрометеоиздат, 1969.

4. Большая советская энциклопедия: Т. 61. 1-е изд. М.: Изд-во «Советская энциклопедия», 1934.

5. Большая советская энциклопедия: Т. 47. 2-е изд. М.: Изд-во «Советская энциклопедия», 1957.

6. Большая Советская энциклопедия: Т. 29. 3-е изд. М.: Изд-во «Советская энциклопедия», 1978

7. Бочек А.П. Доклад начальника Северо-Восточной Полярной экспедиции Наркомвода Народному комиссару водного транспорта тов. Янсону Н.М., 1934 // https://kpr.chukotnet.ru/Public/bochek/boolg.html

8. Бутовский полигон. 1937–1938 // Книга памяти жертв политических репрессий: Вып. 4. М., 2000.

9. Визе В.Ю. Моря Советской Арктики: Очерки по истории исследования. М.;Л.: Изд-во Главсевморпути, 1948.

10. Власть и художественная интеллигенция // XX век. Документы. / Сост. А.Артизов, О.Наумов под общей ред. А.Н.Яковлева. М., Междунар. Фонд «Демократия», 1999

11. Водопьянов Б. Плыл по ледовитым морям… // Нева. 1987. № 11.

12. Волков Н.А. 40 лет челюскинской эпопеи // Известия Всесоюзного географического общества. 1974. Т. 106.

13. Героическая эпопея: Арктический поход и гибель «Челюскина»: (Фотоальбом), М., 1935.

14. Гусарова С.А. Академик Ф.П.Решетников (К 50-летию Ледового похода) // Проблемы развития советского искусства и искусства народов СССР: Сборник: Вып. XV. Л., 1984.

15. Джапаков А, Попов Ю. Триумфально плененные // Меридиан. 1999. 6 декабря.

16. Дневники «Челюскинцев». Л.: Гослитиздат, 1935.

17. Жертвы политического террора в СССР: М., Звенья, 2004. (CD).

18. «Известия» (газ.). 1 февраля 1935 г.

19. Как мы спасали челюскинцев: Сборник / Под ред. О.Ю.Шмидта, И.Л.Баевского, Л.З.Мехлиса. М.: Изд. ред. газ. «Правда», 1934.

20. Каневский З. Загадки и трагедии Арктики. М.: Знание, 1991.

21. Корякин В. Долгое эхо рокового рейса // Вокруг света. 2004, № 4.

22. КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов (1898–1986): Т. 6 (1933–1937). – 9-е изд. М.: Политиздат, 1985.

23. Краткая географическая энциклопедия: Т. 4. М.: Изд-во «Советская энциклопедия», 1964.

24. Кремлёвский кинотеатр. 1928–1953: Документы // сост. К.Андерсон, Л.Максименков и др./ М., РОССПЭН, 2005

25. Левинсон Г. Что было после «ледовой эпопеи». К 75-летию гибели парохода «Челюскин» // https://polit.ru/analytics/2009/04/09/cheluskin_print.html

26. «Пароход не подходил для ледового плавания»: Версия капитана «Челюскина» В.И.Воронина // Источник. 1996, № 1.

27. Первые Кавалеры Золотой Звезды. М.: Патриот, 2004.

28. По следам челюскинской эпопеи (радиограммы, письма, дневники, воспоминания, публикации). Магадан: Магадан. кн. изд-во, 1986.

29. Подъяпольский Г. Золотому веку не бывать… М.: Звенья, 2003.

30. Поход «Челюскина»: В 2 т. / Под ред. О.Ю.Шмидта, И.Л.Баевского, Л.З.Мехлиса. М.: Изд. ред. газ. «Правда», 1934.

31. «Правда» (газ.). 13 апреля 1934 г.

32. Расстрельные списки. Москва. 1937–1941. «Коммунарка», Бутово. М.: Звенья, 2000.

33. Репрессии в Красной армии (30-е годы): Сб. документов из фондов Государственного Военного Архива / Состав. А.Кристиани, В.М.Михалева. Неаполь, 1996 – Итал., рус.

34. Русский Икар. Николай Николаевич Данилевский //Бутовский полигон. 1937–1938. Книга памяти жертв политических репрессий. Вып. 7. М., 2003.

35. Славным завоевателям Арктики: Сборник под ред. И.Р.Грозы, П.С.Дубенского. М.: Соцэкгиз, 1934.

36. Семенов С. Из записной книжки челюскинца // Семенов С. «Однотомник». М.: «Сов. писатель», 1936.

37. Смирнова Н. Шаг навстречу. М.: Муравей, 2002.

38. Собрание узаконений и распоряжений Рабоче-крестьянского правительства РСФСР/ № 6, 5 апреля 1936: Госиздательство «Советское законодательство».

39. Советский энциклопедический словарь: 2-е изд. М.: Изд-во «Советская энциклопедия», 1983.

40. «30 октября»: Газета «Московского „Мемориала“», 2002. №№ 28, 29.

41. «30 октября»: Газета «Московского „Мемориала“», 2007, №№ 78, 79.

42. Уголовный кодекс РСФСР 1926 года. М.: Юриздат, 1952.

43. Хмызников П., Ширшов П. На «Челюскине». Л.: Изд-во Главсевморпути, 1936.

44. Ширшова М.П. Забытый дневник полярного биолога. М.: Аванти, 2003.

45. Чертков В. Ищу Арктику. М.: Сов. Россия, 1986.

 

В статье использованы материалы из фондов Государственного архива Российской Федерации, Российского Государственного архива экономики (Москва), Архива НИПЦ «Мемориал» (Москва). Архива НИЦ «Мемориал» (Санкт-Петербург) и фонды Государственного Музея Арктики и Антарктики (Санкт-Петербург). Сведения о репрессиях участников экспедиции получены по запросам НИПЦ «Мемориал» (Москва) из Центрального архива ФСБ РФ, архивов Управления ФСБ РФ по Новгородской области, Управления ФСБ РФ по г. Санкт-Петербургу и Ленинградской области, Главного информационно-аналитического центра МВД РФ. Всем этим организациям и их сотрудникам автор выражает свою искреннюю признательность и глубокую благодарность.


На главную страницу