Большевик Арктики

Покорителю Севера и строителю Игарки Борису Васильевичу Лаврову в октябре этого года исполнилось бы 100 лет. Человек заслуженный, авторитетный, со своеобразной сложной биографией. Возглавляя Комсеверопуть, Борис Васильевич многое сделал по освоению Заполярья, развитию морского порта Игарка.

Вместе с Б. В. Лавровым в юные годы работал автор очерка «Большевик Арктики» Савва Тимофеевич Морозов. Родился он в 1911 году, в Московской области. Окончил высшие государственные литературные курсы в Москве. С 1929 года работал в печати: репортёром газеты Наркомпроса «За коммунистическое просвещение», заведующим Ленинградским отделением газеты «Водный транспорт». В 1933 году под руководством Б. В. Лаврова участвовал в первой Ленской морской экспедиции.

В годы Великой Отечественной был военным корреспондентом Всесоюзного радио и ТАСС на Северном флоте. В 40-х – 70-х годах работал в журнале «Огонёк» и газете «Известия». Член Союза журналистов и Союза писателей СССР. Заслуженный работник культуры РСФСР. Написал одиннадцать документальных книг, среди них «Ленский поход», «Близкая Арктика», «Широты и судьбы», «Крылатый следопыт Заполярья», «Они принесли крылья в Арктику», «Дед умер молодым», «Льды и люди». С. Т. Морозов действительный член Географического общества СССР, почётный полярник. Живёт в Москве. Его очерк «Большевик Арктики» газета предлагает читателям.
Постановление ЦИК СССР от 25 июля 1934 года гласит:

«Отмечая огромную работу, проделанную товарищем Лавровым Борисом Васильевичем по созданию и строительству гор. Игарка, по организации Карских Экспедиций и возглавляемой им Ленской экспедиции 1933 года, а также проявленные им энергию и настойчивость при осуществлении научных изысканий во время зимовки Ленской экспедиции, Центральный Исполнительный Комитет Союза СССР постановляет:
Наградить товарища Лаврова Бориса Васильевича орденом Ленина».

После опубликования в газетах этого постановления сотни поздравительных радиограмм летели со всех концов страны к архипелагу Северная Земля, на полярную станцию маленького острова Домашний. Туда, в ледовитые края, не всегда доступные кораблям — морским и воздушным Борис Васильевич с большим трудом добрался пешком вместе с. лётчиком Линделем после аварии самолета.

Было в этом человеке что-то от землепроходцев — Ермака, Дежнёва, Хабарова... Не во внешнем облике — в сути. Конечно, не было ни дремучей бороды, ни одежды из звериных шкур, ни высоченных сапог. Гладко выбритый, в лёгком пиджаке и рубахе с открытым воротом, с непрестанно дымившей трубкой в углу рта, он производил впечатление типичного горожанина, делового человека, даже сухаря. По тому, как уверенно, неторопливо снимал он телефонную трубку, по лаконичным фразам, обращаемым к невидимым собеседникам, было очевидно, что дел у него невпроворот, что советов, указаний его ждут и на Енисее, где поплывут сейчас лесные плоты, и в Ленинграде на Канонерском острове, где идёт ремонт крупного ледокола, назначенного к плаванию в Арктику, и в Севастополе, где морские авиаторы заканчивают испытания новой машины для разведки полярных льдов.

Таким увидел я его впервые в 1933 году.

Для меня, в ту пору востроногого мальчишки-репортёра, весьма бойкого, но ещё не шибко грамотного, интервью с Лавровым было событием чрезвычайным. Хотя, конечно, я и не предполагал тогда, что отсюда, из переулка московского Китай-города, мой жизненный путь круто повернёт в волшебные романтические дали, дотоле известные мне только по романам Жюля Верна и трудам Фритьофа Нансена. Окна кабинета председателя Комсеверопути Лаврова, расположенного в бывшем купеческом лабазе, были распахнуты для меня не только в пропылённый июлем булыжный двор, но и к бог весть каким просторам и странствиям. Лавров улавливал настроения юного собеседника. Со двора доносилась ругань ломовых извозчиков, и, пыхнув трубкой, он чуть улыбнулся:

— Как это у Маяковского, помните: «Должно быть, так и в седые века здесь ширился мат ломовика»... Тоже мне транспорт, извольте видеть.

И сразу же без предисловий повёл меня пыльными сибирскими трактами, по которым скрипят телеги, повёл к пристаням в верховьях Лены, от которых по мелководью отваливают счаленные бревенчатые карбаза, чтобы плыть вниз, к неоглядным разливам ленских плёсов. Плыть за тридевять земель в бездорожную Якутию. Слушая собеседника, я мысленно переносился на палубу ледокола, прорубающего в торосах путь для морского каравана к бухте Тикси.

Обо всём этом низкий, чуть глуховатый голос Лаврова повествовал размеренно, не торопясь, будто сообразуясь с моим репортёрским карандашом, который в стремительном беге по листкам блокнота нет-нет да и спотыкался.

После этого интервью я не мыслил себе иного занятия в жизни, кроме покорения полярных льдов. Должность спецкора газеты «Водный транспорт» предстояло совмещать с обязанностями кочегара второго класса (именуемого также угольщиком) на линейном ледоколе «Красин». Корабль этот был удостоен ордена Трудового Красного Знамени ещё пять лет назад, в 1928 году, когда наши моряки и авиаторы спасали итальянскую экспедицию Умберто Нобиле.

И вот, наконец, привыкаю постепенно к ошеломительной качке, к одуряющей жаре кочегарки. Восхищаюсь красотами Маточкина Шара — пролива, разрезающего надвое гористую Новую Землю. Вглядываюсь в туманную муть над забитым льдами Карским морем.

С нетерпением жду встречи с Лавровым на Диксоне. Борис Васильевич должен прибыть сюда самолетом из Игарки, где он встречает заморских гостей. Пароходы из Западной Европы каждый год приходят туда за экспортным сибирским лесом.

Диксон тридцатых годов... Для тех, кто стремился тогда в Арктику, этот каменистый остров у входа в Енисейский залив был тем же, чем для правоверных магометан Мекка. Здесь скрещиваются морские, речные, воздушные пути. Здесь работает радиостанция, построенная ещё до октябрьской революции. Тогда, в 1933-м, рядом с бревенчатым домом рации стояли ещё два строения: жилая изба и собачник весьма внушительных размеров.

Диксонские старожилы, патриоты своего острова, радушно встречая гостей, обязательно знакомили их со своей «святая святых» — тщательно переплетённой и прошнурованной амбарной книгой. Какие уникальные автографы хранила она! Готический росчерк Руала Амундсена соседствовал с каллиграфическими завитушками Бориса Андреевича Вилькицкого — капитана второго ранга, флигель-адъютанта и начальника гидрографической экспедиции, открывшей в 1913 году Северную Землю. Строчки, оставленные в книге капитаном нансеновского «Фрама» Отто Свердрупом, — корявые, как сучья полярного кустарника, говорили о ворчливом характере сего норвежского морехода. Привлекали внимание большие, точно нарисованные буквы, явно выведенные рукой, более привычной к топору и карабину, нежели к перу: не мастак, был расписываться Никифор Бегичев — боцман и зверопромышленник, человек из легенды, географ-самоучка, чьё имя осталось на картах Арктики. Свежие чернильные следы сохраняли факсимиле Отто Юльевича Шмидта и Владимира Ивановича Воронина, — всего год назад, в 1932-м, академик и мореплаватель посещали Диксон, прежде чем порадовать мир блистательным, первым в истории сквозным рейсом на «Сибирякове» — из Белого моря в Тихий океан.

С почтением перелистывая эту уникальную летопись, я, однако, не мог не обратить внимания на то, что отсутствует фамилия Лаврова.

— Да очень просто, — ответил на мой недоумённый вопрос начальник радиостанции, пожилой дядя из военных моряков, давным-давно отслуживший и срочную, и сверхсрочную.

— Книга эта для гостей, а Борис Васильевич нешто гость? Его знаете, как коренные северяне зовут? Ненцы, скажем, или долгане, или опять же нганасаны, или эвенки? «Большой тойон Севера — большевик». Вот как! Тойон по-ихнему— хозяин…

Во время нашей беседы двери домика распахнулись, и на пороге показался седовласый Алексей Александрович Рыбников, московский профессор живописи, закадычный друг Лаврова, вместе с ним прилетевший на Диксон.

— Желаете на большого тойона полюбоваться? — смеясь, спросил он, вступая в разговор. И потянул меня за рукав к двери.

Шагах в десяти от избушки по гальке катался огромный мохнатый клубок, в середине которого поблескивало что-то кожаное. Кутерьма сопровождалась визгом, рычанием, лаем. Но вдруг всю эту какофонию перекрыл окрик, резкий, как удар бича. Мохнатый клубок рассыпался. Разномастные псы покатились в стороны, и над ними поднялся во весь свой немалый рост наш Борис Васильевич.

— Люблю друзей человека, — смеясь, молвил он, отряхивая свою щегольскую кожаную куртку с застёжкой-молнией.

Рыбников вытянув из сумки альбом с зарисовками, взялся за карандаш. И буркнул мне вполголоса:

— Скажете, не похож на белого медведя? Вылитый, ей-богу, вылитый.

Естественное чувство почтения к Лаврову помешало мне оценить, сколь тонко подмечено художником это сходство. Но позднее, в ледовом плавании, когда к борту неторопливо приближался матёрый медведь, а Лавров в мохнатой дохе с капитанского мостика добродушно наблюдал за ним, я подумал: «А ведь прав профессор живописи...»

Да, всей своей кряжистой фигурой, резкими чертами обветренного, иссечённого морщинами лица, зорким прищуром тёмных, близко посаженных глаз Лавров органически вписывался в полярный пейзаж. Свой человек в Арктике, ничего не скажешь!

Образ этот созрел в моём воображении, разумеется, много позднее и был основан не только на зрительных впечатлениях. Прозвище, данное Борису Васильевичу кочевниками тундры и тайги, «большой тойон — большевик» выражало всё значение его роли государственного и партийного деятеля в начавшемся социалистическом переустройстве жизни на Крайнем Севере. Хозяином огромного края стал Лавров с началом первой пятилетки, возглавив Комсеверопуть — Всесоюзное транспортно-промышленное объединение, действовавшее на территории Северной Сибири.

Всюду, где шумела дремучая тайга, где залегали в недрах гор руды и горючие ископаемые, где текли студёные и быстрые реки, вековая тишина нарушалась ударами топора, звоном пил, рокотом буровых станков, гудками пароходов, рёвом авиационных моторов. От Омска до Обской губы, от Красноярска до Енисейского залива и дальше на север по Карскому морю вела наступление большая трудовая армия, в которой все, от рядовых бойцов до высших командиров, несли службу по зову сердца, по велению времени. Увлечённые всенародным порывом, многие люди находили там своё истинное призвание.

Так слилась с исторической судьбой России и личная судьба Бориса Лаврова — революционера-подпольщика, кадрового солдата партии. Надо было ему в юные годы поучиться в Рыбинской семинарии Ярославской губернии и Петербургском университете, понюхать пороху на баррикадах пятого года, взглянуть на мир сквозь тюремную решётку и морозную дымку северной ссылки, чтобы зрелым мужем стать в ряды строителей и защитников первого в мире государства рабочих и крестьян. Лавров вёл подпольную работу в оккупированной интервентами и белыми Одессе, был продовольственным комиссаром в Вятке. Возглавлял конторы Госторга в Средней Азии и на Северном Кавказе, был торгпредом СССР в Афганистане. Разными широтами и меридианами прошагал он, пока на пятом десятке лет не осел в Заполярье — всерьёз и надолго.

Поморы, сибиряки — люди трудолюбивые, бывалые, немногословные — недолго присматривались к волгарю Лаврову, посланцу Москвы. В него поверили, признали его вожаком. Да и как было не поверить, если с плотами ангарского леса через бурные пороги шёл как рядовой сплавщик он — председатель Комсеверопути, если первым появлялся на субботниках по погрузке экспортного леса на скользких от ранних заморозков, ещё не достроенных причалах Игарки. За какую-нибудь неделю Бориса Васильевича можно было повстречать и в дымном чуме ненца-оленевода, и в рубке парохода в Пясинском заливе, где надо было срочно спасать севшую на камни шхуну. На летающей лодке–самолёте «Борнье-Вель», служившей ему штаб-квартирой, «большой тойон – большевик» поспевал всюду. И везде появлялись у него друзья.

Находил Лавров, о чём потолковать с тугодумом-шкипером баржи, долгие месяцы плавающим с чадами и домочадцами по неоглядным обским плёсам. Или вдруг, усмехаясь, вступал он в спор с безусым горлопаном из плотницкой бригады. Горлопан был из раскулаченных, деньгу любил и законы знал. Такого не усмирить — убедить надо... Случалось Борису Васильевичу, достав трубку и кисет, где-нибудь в рыбачьей избушке долиться с её обитателями всем своим табачным довольствием — будь то ароматный кепстен или свирепая махра.

А вскоре после этого на берегу глубоководной протоки Енисея, где воздвигались причалы Игарского морского порта и деревянные кварталы первого на Севере социалистического города, председатель Комсеверопути с интересом читал не только наши советские газеты, выходившие в Москве, Новосибирске и Красноярске, но и английские «Таймс» и «Дайли мейл», привозимые на иностранных судах, шедших сюда за экспортным лесом. Лавров угощал русской водкой и енисейской осетриной британского парламентария Маттерса, того самого, который по возвращении домой написал в газетах: «Игарка соединила Сибирь с морями планеты. Теперь Енисей течёт на тысячи миль дальше, чем природа намеревалась это сделать, он течёт теперь до Ленинграда, до Гамбурга, до Роттердама, до Лондона и Нью-Йорка».

Убедительность литературных образов заморского гостя подкреплялась цифрами, широко известными на европейских и американских биржах. Если в 1929 году, когда только возникла Игарка, ледоколы провели через Карское море сразу 26 транспортов за лесом, то в 1930-м году судооборот Карской экспедиции перевалил за полсотни! Если в первую навигацию в Игарке погрузка экспортного леса, доставленного сюда в плотах, шла прямо из воды в Трюмы и на палубы морских судов, то через год первый лесопильный завод молодого «сибирского Архангельска» дал на экспорт первые две тысячи стандартов. А ещё через год продукция Игарского комбината, поступающая на мировой рынок, возросла вчетверо. Лучшим в мире был признан сибирский лес, вывозимый через Карское море.

Постепенно менялся и уклад жизни в Игарке. Иным становился облик сибирского «окна в Европу». На первую зимовку в наскоро срубленных избах осталось едва ли две сотни человек. А через три года кварталы двухэтажных домов образовывали уже не одну улицу, и численность населения приближалась к 12 тысячам. Городская газета «Северная стройка» уступала, конечно, и «Таймсу» и «Красноярскому рабочему», но она исправно сообщала игарчанам сведения о жизни мира — принимаемые по радио.
Вспоминая обо всём этом в беседах со мною на Диксоне, Борис Васильевич одобрительно посмеивался: да, мировые торговые порты стали ближе к сибирским берегам, ещё недавно запертым вековечными льдами. Судоходные фирмы из года в год снижают фрахтовые ставки на тоннаж. Выход Сибири к морю, организацию регулярных рейсов к устью Оби и Енисея — всё это по народнохозяйственному эффекту, по исторической значимости можно поставить в один ряд с такими достижениями первой пятилетки, как выплавка магнитогорского и кузнецкого чугуна, выпуск первых отечественных тракторов и автомобилей на Волге.

Тем временем в календаре двадцатого века переворачивалась новая страница. В канун второй пятилетки правительство СССР поставило задачу: «Проложить окончательно Северный морской путь от Белого моря до Берингова пролива».

Первым шагом к освоению нового участка от Оби и Енисея дальше на восток должен был стать ледовый поход группы морских и речных судов к устью Лены — открытие с моря далёкой бездорожной Якутии. И понятно, никому другому, а именно Лаврову поручалась эта труднейшая операция.

В отличие от своих предшественников — Норденшельда, Нансена, Толля, Амундсена — всех, кто до сей поры достигал моря Лаптевых, огибая Таймырский полуостров, морякам Первой Ленской экспедиции предстояло не только пройти туда, но и, доставив грузы, возвратиться обратно на запад. Сложным обещал быть и перегон на Лену с Оби речного теплохода с лихтером на буксире.

В то время на всём огромном пространстве от Диксона до Тикси была одна-единственная радиостанция — на мысе Челюскин. Ни промеров судоходных глубин, ни прогноза погоды и ледовой обстановки для этого района не было и в помине.

У полярников, собравшихся на Диксоне в августе 1933 года, не хватало не только опыта, осведомленности. Острый дефицит испытывали они во времени! Все плановые сроки, заранее намеченные в Москве, утверждённые правительством, давно прошли. Сказалось тут и опоздание с погрузкой в портах отправления — Мурманске и Архангельске, и неожиданное скопление льдов в южной части Карского моря — между Новой Землёй и Диксоном. Там, где год назад лесовозы шли в Игарку почти без помощи ледоколов, теперь флагман Карской экспедиции ледокол «Ленин» с трудом прорубался через ледовые перемычки. Неожиданно хлопоты возникли и у флагмана Первой Ленской — «Красина», когда понадобилось помогать застрявшему во льдах пароходу «Челюскин», шедшему на восток, к Тихому океану. Словом, было над чем поломать голову полярникам, собранным Лавровым на совещание. Борис Васильевич взял на себя заботу не только о наших шести судах, но и о ледокольных пароходах «Русанов» и «Сибиряков», выполнявших самостоятельные экспедиционные задания. Речной отряд Первой Ленской — теплоход «Первая Пятилетка» с лихтером на буксире — было решено временно оставить в Диксонской бухте. «До улучшения ледовой обстановки на северо-востоке Карского моря», как обещали синоптики.

24 августа поздним вечером после ледовой разведки лётчика А. Д. Алексеева (он летал на северо-восток до архипелага Норденшельда) флотилия из шести судов покинула бухту Диксона. Стояла белая ночь. Поверхность спокойного моря отливала розоватым отблеском заката. Кому-то из наших ребят-красинцев, обладателю особо острого зрения, посчастливилось в последние мгновения заката увидеть блеснувший над морем зелёный луч. Добрая примета, говорят.

Приведу записи из своего репортёрского дневника.

«Караван движется переменными курсами, обходим, по возможности, небольшие ледяные поля, которые встречаются всё чаще. Волнами наплывает туман, скрывая суда друг от друга. Капитаны переговариваются гудками. У островов Скотт-Гансена лёд 9 баллов, редкие разводья. «Красин» форсирует перемычки, обрушиваясь на лёд всей тяжестью стального корпуса, разогнавшись во всю мощь тысяч лошадиных сил. Но канал, пробитый ледоколом, быстро заносится обломками льдин. Они грозят пробоинами корпусам лесовозов, не имеющих ледовых креплений. «Красин» часто возвращается то к «Сталину», то к «Володарскому», то к «Правде», чтобы обколоть их, вывести по очереди на чистую воду. Когда лёд сгущается настолько, что суда каравана не в состоянии следовать за флагманом, «Красин» оставляет их «на ледяном якоре». Пароходы швартуются к большой льдине, дрейфуют вместе с ней».

«Красин» направляется на поиски чистой воды. Но между окружающих нас островков много подводных камней, а глубины тут никем не измерены. Для такой махины, как «Красин», посадка здесь на мель — катастрофа. Потому-то и стопорятся часто машины, с палубы то и дело бросают лот. Лавров в мохнатой дохе шагает по капитанскому мостику из угла в угол.

< … >

— Вот вернёмся к каравану утром, так и сделаем, — выдохнул устало Лавров. Впервые за несколько последних суток решил он вздремнуть у себя в каюте под скрежет ломаемого льда. Заснул и я на своей койке в вестибюле, как раз напротив входа в каюту начальника. Но спать долго не пришлось. Меня разбудила вдруг наступившая тишина. В следующее мгновение по трапу из штурманской рубки застучали чьи-то каблуки, раздался встревоженный голос:

— Спустить водолаза!

Машинист Денисов, наш предсудкома, столкнулся со мною в дверях.

— Не иначе, поломан левый винт... Машина моя как завертелась, сразу сто пятьдесят оборотов дала. Я аж обалдел, шли-то мы на восьмидесяти оборотах. Ну, доложил вахтенному механику. Застопорили сразу все три машины... Что-то там теперь водолаз найдёт?

Денисов, размахивая руками, побежал на ют. Мимо меня в каюту начальника прошли капитаны Сорокин и Легздин.

...Рядом со ступеньками трапа блеснула под водой медь скафандра. Водолаза подняли, отвинтили медный шлем.

— Ни лопастей... ни гребного вала... был винт... и нет винта, — подводный разведчик с частыми паузами выдавливал слова из богатырской своей груди. Мне подумалось в ту минуту: до чего же, в сущности, далеки теперь и Москва, и Мурманск с его уютными причалами и далёкая, но такая желанная земля Якутии. Увидим ли всё это когда-нибудь? Куда способен теперь доплыть искалеченный «Красин»?

От оста дул резкий ветер. Ступеньки трапа покрылись тонким льдом. Водолаз отогревался в кубрике. А мы в молчании стояли на юте.

Молчали и в каюте начальника. Лавров откинулся в кресле, положив на стол погасшую трубку, смотрел не мигая на яркую настольную лампу. Смежив веки, казался уснувшим Легздин, сразу как-то сошедший с лица. Постаревшим и взволнованным выглядел седоусый Сорокин, прежде всегда невозмутимый.

Нащупав спички в кармане, Лавров разжёг трубку, сказал спокойно:

— Думаю, товарищи, что обратного хода у нас нет. Вперёд пойдём на половинной мощности, поскольку и правая машина теперь будет работать с неполным числом оборотов. Н-да, невесело это... Однако уверен: пробьёмся. Верю авиаторам, верю синоптикам.

Этот эпизод — не самый драматический в хронике Первой Ленской. Но я столь подробно описываю его потому, что в ту ночь на подступах к мысу Челюскин решалась судьба всего Северного морского пути на ближайшие годы. Лавров помнил свои споры с осторожненькими скептиками в Госплане, в наркомате водного транспорта, за зелёным сукном совещаний в Кремле. А здесь, убеждённый в своей правоте, он решал задачу, поставленную правительством.

Всем нам, красинцам и перволенцам, ночь на 1 сентября 1933 года представлялась датой исторической, навсегда запечатлённой в летописях Арктики. К мысу Челюскин, самой северной точке Азиатского материка, мы привели сразу шесть судов. Вослед нам шёл пароход «Челюскин» с экспедицией Шмидта, да ещё два судна — речной теплоход «Первая пятилетка» с лихтером на буксире выходили в эти часы с Диксона, следуя предписанию, переданному по радио Лавровым. Столь смелое и рискованное решение Борис Васильевич основывал на опыте капитанов морских судов, уже преодолевших этот трудный путь, и на прогнозах гидрологов, обещавших заметное улучшение ледовой обстановки.

Торжество наше отмечалось небольшим банкетом в кают-компании «Красина» и коротким визитом на берег к зимовщикам Челюскина. В тесной избушке нас радушно встретили косматые бородачи. Лавров беседовал с ними, как с давними знакомцами, земляками, коллегами. Выяснял вопросы деловые, насущно важные: когда вскрывается и когда замерзает обычно пролив Вилькицкого, каково преимущественное направление дрейфа льдов между морями Карским и Лаптевых. Чем богата окрестная тундра: имеются ли тут залежи извести, глины, пригодной для обжига кирпича?

Особенно поразил меня последний вопрос. Кирпичный завод, в краю полярной ночи, каменные дома на вечной мерзлоте? Не утопия ли — такие мысли? Нет, для Бориса Васильевича, построившего Игарку, — городок хоть и бревенчатый, но вполне современный, следующим вполне реальным этапом полярного градостроения мыслились каменные дома. Далеко вперёд смотрел Лавров, большевик-хозяйственник!

Сколько раз впоследствии вспоминался мне этот мимолётный разговор с пионерами мыса Челюскин. Вспоминался на улицах и площадях многоэтажного Норильска — наиболее благоустроенного заполярного города, в той же Игарке, сейчас на треть состоящей из кирпичных домов... в Магадане, Воркуте и Мирном.

Умение мыслить перспективно сочеталось в Лаврове со способностью быстро принимать смелые решения — всегда применительно к объективно сложившейся обстановке. Прямо скажем, боязно целой флотилией входить в неведомое море Лаптевых, особенно если ледокол-флагман серьёзно повреждён. А начальник Первой Ленской решил идти вообще без ледокола. Ведь для серьёзно повреждённого «Красина» хватит работы и тут, в проливе Вилькицкого, в северо-восточной части Карского моря: встречать «Первую Пятилетку» с лихтером, проводить эти речные суда во льдах.

А в море Лаптевых, судя по сильному встречному ветру, должен бушевать шторм. И сегодня он наш союзник — разгонит льды!

У большевика Лаврова не было морского образования. Но он понимал толк в моряках, как и вообще в людях. Из трёх капитанов, принявших в Архангельске грузы для Якутии, больше других пришёлся ему по душе Николай Васильевич Смагин — квадратный крепыш, помор, по характеру грубиян и весельчак, с голосом, как у иерихонской трубы, с кулаками, как хорошая кувалда. Вот к Смагину в каюту на пароход «Володарский» и перенёс свои чемоданы начальник Первой Ленской экспедиции ранним утром, 2 сентября.
Уже выбраны якоря. Низкие облака за кормой заволакивают очертания мыса Челюскин. Навстречу «Володарскому» катятся волны с пенными гребешками. Это утром во время завтрака. А к обеду мы на мостике уже поёживаемся от солёных брызг, долетающих сюда с полубака… Вечером слушаем, как дребезжат стёкла в штурманской рубке под натиском этакого «девятого вала». Дальше – больше, пошло – поехало: пять суток кряду в хаосе вспененной воды словно щепку бросало наш солидный лесовоз со всеми его тысячами тонн водоизмещения и грузоподъёмности. Радисту Володе трудно дозваться не только бухты Тикси, но и пароходов «Сталин» и «Правда», идущих следом. Зато явственно слышны сигналы бедствия, доносящиеся с востока, откуда-то из-за Ляховских островов. Там, в Восточно-Сибирском море, штормует караван капитана П. Г. Миловзорова — речные суда, перегоняемые с Лены на Колыму.

Когда после пятидневного шторма облачный покров над морем Лаптевых несколько поредел, и капитан Смагин смог взять секстаном высоту солнца, он без труда установил, что наш «Володарский» шёл много восточное меридиана Тикси и пора нам подобру-поздорову круто ломать курс на юго-запад.

Тикси... Две палатки на пустынном берегу и два катерка, которые, выбиваясь из сил, буксируют к месту рейдовой выгрузки нашего осанистого транспорта и две речные баржонки. Никаких иных плавучих средств у зарождающегося порта тогда не было.

Ободряющие вести приносило радио с моря: «Правда» с геологами достигла Нордвика. Вслед за нами приближался к Тикси пароход «Сталин» с грузами для Якутии. Морем Лаптевых шёл по чистой воде теплоход «Первая Пятилетка» с лихтером, ведомый Всеволодом Львовичем Модзалевским, ветераном флота, опытнейшим специалистом по проводке речных судов морем.

Как только появились эти суда в Тикси, во много раз быстрей пошла выгрузка морских пароходов. И вот оба они, «Сталин» и «Володарский», готовятся выходить в обратный путь на запад. Много трудностей сулят эти порожние рейсы во льдах.

Прощаясь с И. М. Людиным — представителем Арктического института в Якутии, Лавров говорил назидательно:

— Вернётесь домой, решайте там с правительством Якутской республики — какие грузы для обратных рейсов сможет в будущем дать Тикси. Пора об этом заботиться. Да-да, иначе не бывать Якутии морской державой, — закончил он с улыбкой.

Вспоминаю это сейчас и думаю, в доброжелательном юморе Бориса Васильевича было глубокое предвидение. Не случайно отмечено орденом Дружбы народов Северо-Западное управление морского флота, базирующееся в порту Тикси. Его суда сейчас плавают не только в морях Арктики, но и в северной части Тихого океана, посещают не только советские, но и зарубежные порты.

Вернёмся, однако, к завершению Первой Ленской экспедиции. На обратном пути мощные льды остановили караван неподалеку от пролива Вилькицкого. Лавров отпустил «Красина», столь необходимого Ленинградскому порту в наступавшей зиме, а сам с тремя транспортами — «Володарским», «Сталиным» и «Правдой» стал на зимовку у пустынных островов Самуила (позднее они были переименованы в острова «Комсомольской правды»).

На долгой годичной зимовке за 77-м градусом северной широты проявились со всем размахом замечательные свойства Лаврова — не только как руководителя, организатора коллектива, но и как человека разносторонней культуры и завидного трудолюбия.

Почему бы теперь, на 48-м году жизни, не попробовать себя на исследовательской работе? Ведь научился же он кое-чему у моряков и авиаторов, работая бок о бок не один год. Почему не организовать зимнюю разведку льдов с воздуха? Не беда, что самолет ПО-2, оказавшийся в распоряжении зимующей экспедиции, очень уж мал — воробей да и только! Лётчик Мауно Янович Линдель, бывалый авиатор, настроен оптимистично:

— Попробуем, Борис Васильевич, из воробушка орлёнка вырастить.

Задача оказалась нелёгкой. При запусках и на старте стосильный мотор резво шумел, а на высоте, над плавучими льдами, самолёт еле вытягивал против встречного ветра. Иной раз его порывами машину бросало вниз, и пилоту стоило огромного напряжения дотянуть до мало-мальски надёжной льдины, где Лавров, взявший на себя обязанности штурмана, высмотрел пятачок для посадки. А каких усилий стоил запуск мотора на сорокаградусном морозе! Трудно приходилось во время пурги на вынужденной посадке.
Но овчинка стоит выделки! Впервые люди глянули на зимнее полярное море с высоты. Был охвачен наблюдениями неведомый дотоле район, в котором и в летнее-то время самолёты прежде не появлялись. Участвуя в послевоенные годы в воздушных разведках на мощных летающих лодках с суточным запасом горючего или на комфортабельных Илах, я всегда вспоминал пожелтевшие карты и записи, оставшиеся после пионерных геройских полётов Линделя и Лаврова, выполненных на фанерном самолётишке без рации.

Нелишне вспомнить, что почти одновременно — весной 1934 года — на весь мир гремела челюскинская эпопея. Спасшие пленников Арктики авиаторы располагали машинами куда более мощными. Став первыми Героями Советского Союза, они заслужили восторженное признание всего мира. Не менее высокой оценки, думается мне, достоин будничный труд Линделя и Лаврова.

Черты характера Лаврова, руководителя-большевика, не чурающегося никакой черновой работы, натуры творческой, инициативной, всегда готовой на риск, блистательно проявились именно во время зимовки, когда иные чувствуют себя обречёнными на бездействие. А он действовал, вёл за собой людей, думал о будущем. Помнил, что приближается очередная арктическая навигация: будет Вторая Ленская экспедиция, сквозной рейс по всей трассе Северного морского пути, не удавшийся погибшему «Челюскину», предстоит осуществить ледорезу «Литке». Стало быть, морякам позарез нужны предварительные данные о весеннем состоянии льдов — и у Таймыра, и в проливах соседнего с ним архипелага Северная Земля. Значит, надо слетать и туда! Тем более, что там зимовщики второй год ждут не дождутся парохода со сменой.

— Слетаем, Яныч, а? — обратился Лавров к своему неутомимому спутнику.

— Обязательно. Нашему орлёнку теперь и до полюса не далеко.

Не беда, что островок Домашний, на котором расположена североземельская зимовка, удалось прежде достигнуть всего один раз на тяжёлой морской машине лётчику Алексееву. Линдель сделал всё, чтобы маленькому биплану хватило горючего на этот рейс.

Через один час двадцать минут после взлёта с мыса Челюскин, когда позади остались и пролив Вилькицкого, и североземельский остров Большевик, Линдель услышал стук в моторе. Выключил его, спланировал к мысу Гамарника. Биплан глубоко зарылся в мокрый снег. Поломка одного из цилиндров в моторе не оставляла никаких надежд на продолжение полёта. Двигаться к обитаемой земле можно было только пешком. До острова Домашнего по прямой — километров сто пятьдесят. Это по прямой, по воздуху... Незаходящее летнее солнце пригревало, превращало снег в кашицу. А под нею в морском льду, что там? Промоины, трещины... Этак провалишься запросто, нырнёшь и не вынырнешь.

По островкам журчали ручьи. Болотные сапоги увязали в раскисшей тундре, за высокие голенища заливалась противная холодная жижа. Можно ли быть уверенным в правильности ориентировки, если показания компаса в этих широтах неточны, а наземные ориентиры в слепящем солнечном свете дают обманчивое представление о местности? Как не выбиться из сил, когда то шагаешь по пояс в ледяной воде, то покрываешься липкой испариной, таща за собой припасы на салазках, сделанных из самолётного фюзеляжа...

Припасов становится всё меньше. Четыре галеты на день да полбанки консервов на двоих — рацион достаточный лишь для того, чтобы вовсе не обессилеть. Дьявольски тяжелы карабины за плечами. В кровь натёрты ноги сапогами, расползающимися от сырости. Едва одолевали в час по километру. Так хотелось упасть, заснуть, не думая ни о чём. Но думалось неотступно: не сдавайся, двигайся, шагай! Вот уж не повезло, чёрт возьми! И время года сейчас такое в Арктике — льды морские ещё настолько крепкие, что не пробьётся сюда ни один ледокол, а самолёт, если вылетит на поиски, то где садиться ему в этой снежно-водяной каше?

На пятнадцатые сутки Лавров и Линдель, обросшие бородами, фантастически грязные и оборванные, с опухшими, полуослепшими от яркого солнца глазами, подошли к бревенчатой избушке полярной станции на острове Домашнем.

Тот памятный день 27 июня 1934 года Борис Васильевич отмечал в Москве месяца четыре спустя как день своего второго рождения. Друзья собрались у него во Втором Неопалимовском переулке — пришли обнять, расцеловать, с орденом Ленина поздравить, накануне полученном в Кремле.

— Спасибо, ребятушки, — тихо сказал Борис Васильевич, и голос его дрогнул. Помолчав, он усмехнулся и закончил весело:

— При таком раскладе жить мне положено никак не меньше ста лет.

Бориса Васильевича Лаврова не стало на 56-м году жизни...

Двадцатый съезд КПСС возвратил ветерану партии и крупному хозяйственному руководителю Севера его доброе имя. Оно увековечено на борту судна, бороздящего моря Арктики и Тихого океана. Теплоход «Борис Лавров» приписан к порту Тикси —- морским воротам Якутии.

А в Игарке, которую основал и строил Лавров, его имя, к сожалению, нигде не значится.... Вспоминаю ещё одну встречу с ним в этом заполярном городе, когда Борис Васильевич возвращался из Первой Ленской экспедиции. Над зеленоватой енисейской водой рябили разноцветные флаги многих держав. Посматривая на них, Лавров потирал гладко выбритую голову, пыхтел трубкой:

— Все флаги в гости к нам, — как это у Пушкина? Порт наш на Енисее и Александр Грин мог бы описать... Место вполне экзотическое, даже фантастическое, пожалуй…
Продолжая беседу, мы шагали по причалам, и Лавров, перебрасываясь шутками с иностранными моряками, рассказывал о заполярной ровеснице Магнитки и Кузбасса. Тот год, 1934-й, был первой юбилейной датой основанной пять лет назад Игарки. Совет Народных Комиссаров СССР отметил её специальным приветствием первожителям Сибирского Заполярья. А в постановлении ЦИК СССР о награждении Бориса Васильевича Лаврова орденом Ленина среди прочих его полярных заслуг первой отмечалась огромная работа, проделанная им по созданию и строительству города Игарка.

Должна быть в Игарке улица Бориса Лаврова!
Савва Морозов.
Коммунист Заполярья, № 90, 29.07.1986; № 91, 31.07.1986; № 92, 2.08.1986; № 93, 5.08.1986; № 94, 7.08.1986; № 96, 12.08.1986.

/Документы/Публикации/1980-е