Тридцать два года тому назад в один из вечеров зазвонил телефон. Директор школы № 4, мой хороший знакомый, обращался с просьбой: дать сеанс одновременной игры на 25 досках лучшим шахматистам школы. В таких просьбах я никогда не отказывал.
Актовый зал школы был переполнен. Аккуратно установлены столы, на досках расставлены шахматные фигуры. Двадцать пять пар глаз внимательно смотрят на меня. За спиной у каждого из участников сгрудились по пять-шесть болельщиков, добровольных советчиков — это заранее оговорено.
Давать такие сеансы в школах и рабочих коллективах города мне приходилось часто, и на этот раз я особо не нервничал, считая ситуацию рядовой.
Но часа через два почувствовал, что среди юных шахматистов есть ребята, которые уже давно миновали азбучную стадию игры. В нескольких партиях как по нотам разыгрывались защита Каро-Кани, «сицилианка», французская и другие защитные варианты. Поэтому моя задача состояла в том, чтобы быстрее уйти с проторенных стереотипных троп и осложнить игру. В какой-то степени мне это удалось, и в конце концов двадцать три партии закончились в мою пользу. Но с двумя противниками пришлось трудно. При полной тишине в зале я подолгу думал над каждым ходом. Стараясь осложнить игру, в эндшпиле пожертвовал качество, но юные партнёры с завидной стойкостью не поддавались на мои ловушки. Пришлось, к радости присутствующих, обе партии сдать. Я пожал ребятам руки и спросил их фамилии. Один, белобрысенький парнишка, представился: Витас Путна, ученик шестого класса.
Фамилия эта мне запомнилась ещё и потому, что в переводе на русский она означает примерно — Птицын.
Несколько дней тому назад позвонил секретарь горкома ВЛКСМ Сергей Лялько и попросил рассказать об истории города прибывшей из Литвы делегации под руководством ЦК ВЛКСМ республики.
На крыльце гостиницы меня ожидал представитель делегации. Что-то знакомое мелькнуло в чертах лица невысокого плотного мужчины. Вспоминать не пришлось: протягивая руку, он представился:
— Витаутас Путна, бывший игарчанин, бывший учащийся школы № 4, участник сеанса одновременной игры. Помните ли этот сеанс, Леопольд Антонович?
Да, мир действительно тесен. Конечно же, я помнил.
Естественно, что делегацию Литвы из истории города больше всего интересовали подробности того периода, который был связан с пребыванием в Игарке граждан Литовской республики на правах спецпереселенцев в 1948—1957 годах. Они были высланы без суда и следствия, в административном порядке на неопределенный срок.
Я начал рассказ.
...Прибытие нескольких переполненных пассажирских пароходов с новой партией ссыльных-переселенцев ни у кого особого удивления не вызвало. Тогда наш город был заполнен спецпереселенцами разных национальностей: немцами из Поволжья, калмыками, немцами и финнами из Ленинградской области, греками с побережья Чёрного моря, латышами.
Размещение переселенцев-литовцев было поручено администрации лесокомбината. На
комбинат же были устроены все трудоспособные.
Жителям города бросилось в глаза большое количество детей и стариков среди вновь
прибывших. Естественно, что не во всех семьях имелись трудоспособные, тем более
годные для тяжёлого физического труда.
Тяжёлая дорога, нервное потрясение, унижение, неизвестность не могли не сказаться на здоровье людей. Многие, к тому же, оказались без средств к существованию. Начались болезни, смерти...
Несмотря на чрезвычайные трудности, люди сохранили высокую моральную стойкость. Старожилы города помнят торжественные похоронные процессии, которые шли через весь город на ставшее «литовским» кладбище. Полностью соблюдался ритуал католического погребения. Люди шли с крестом, хоругвями, песнопением. Сильна была их вера, нам порой казалось, что она граничит с фанатизмом. Но сегодня это видится в другом свете. Видимо, такие похороны были единственной возможностью выразить свой протест против произвола и насилия. Ведь люди не имели возможности организовать даже какой-то свой комитет помощи.
Большинство высланных в наш город литовцев выжило. Уже через два года они активно включились в общественную и культурную жизнь Игарки. В марте 1953 года появилась надежда... Но только 1957 год принёс переселенцам освобождение с правом выезда, но без права на возмещение причинённого морального и материального ущерба.
…Наверное, всё, что я рассказал, большинству членов делегации было известно, ведь в её составе были люди, сами перенёсшие всё это. Но слушали с большим вниманием.
На следующий день состоялся митинг на литовском кладбище. Этот день, 6 октября, был объявлен в Литовской республике днём траура по жертвам сталинизма. Мы, присутствующие на митинге, внимательно слушали траурно-торжественные выступления представителей делегации. И хотя говорили они на непонятном большинству литовском языке, все понимали, о чём идёт речь, — ведь звучали ставшие «интернациональными» слова: репрессия, депортация, сталинизм...
На кладбище горели свечи, привезённые из далёкой Литвы. Горсть литовской земли смешалась с нашей, заполярной. Так делилась скорбь, приглушая обиду за сотворённую несправедливость.
...В последний перед отъездом делегации день ко мне подошёл Витаутас Путна и спросил:
— Леопольд Антонович, нет ли у вас желания взять реванш в шахматах?
Так, через тридцать два года, состоялась вторая наша встреча за шахматной доской.
Л. Барановский.
Коммунист Заполярья, № 125, 20.10.1988.